Stolica.ru
Реклама в Интернет

МИХАИЛ ХАРИТОНОВ

МОРГЕНШТЕРН


В центре Галактики взорвалась звезда.

Причина катастрофы была крайне банальна: лишний вес. Старое, хорошо пожившее светило, с массой около десяти солнечных, и железным ядром весом приблизительно в два Солнца, было обречено на подобную смерть. Нейтронизация звёздного вещества вблизи ядра приводила к образованию нейтрино. Эти легкомысленные частицы, крайне слабо взаимодействующие с веществом и легко пронизывающие насквозь целые планеты, из-за огромной плотности внешних оболочек светила оказывались ими захвачены. Полонённые частицы, пытаясь вырваться, создавали конвекционные течения в оболочках, нарушающие эддингтоновское равновесие звезды. В конце концов, они разорвали её на части. Выделившейся энергии хватило на кратковременную, но эффектную иллюминацию Галактики.

Резкое изменение формы макрообъекта (от покойного солнышка остались буквально клочья с небольшой чёрной дырой в центре) привело и к иным, менее тривиальным последствиям. В геометрическом центре взрыва возник импульс отрицательной вероятности. Из разлома пространства излилась cила, известная человечеству как «мана», «эманация», «негэнтропия», «энергия сущности», «сперматический логос», «дыхание Брахмы» и «Творящее Слово».

Четырнадцать миллиардов лет назад эта сила создала Вселенную из ничего. Теперь она являла своё могущество крайне редко - лишь когда ей удавалось прорваться сквозь пространство и материю. Взрыв звезды освободил её, хотя и ненадолго.

Большая часть потока негэнтропии ушла во внегалактическое пространство. Около десяти процентов  было захвачено вероятностной плоскостью Галактики, и начало распространяться в ней. Вероятностные плоскости звёзд и планет играли роль линз и зеркал. Вторичные потоки сходились, рассеивались, смешивались, отражались.

Узкий луч Силы, сфокусированный двойной звездой, прошёл через атмосферу огромного планетоида. В ней родились микроскопические организмы, связывающие метан. Через несколько тысячелетий они использовали все запасы - после чего благополучно вымерли, так и не поняв, что жили.

Эхо минус-вероятностной волны накрыло планету земного типа. На ней имелась жизнь, хотя и довольно примитивная. Эволюционный взрыв, порождённый Силой, привёл к появлению сразу трёх разумных рас, быстро уничтоживших друг друга.

Два фронта потока столкнулись в хромосфере одинокой звезды, лишённой спутников. Это послужило причиной возникновения странного существа из раскалённой плазмы. Ему потребовалась тысячная доля секунды на автоэволюцию и познание законов мироздания, и примерно столько же – на установление контроля над физической реальностью. После этого и сама звезда, и все объекты в радиусе ближайших пятидесяти световых лет исчезли в гравитационной воронке.

Зато расплавленная железная оболочка астероида, вращавшегося вокруг голубого гиганта, оказалась совершенно непригодной для рождения каких бы то ни было существ. Но прекрасный металлический кристалл, в который превратился астероид, заслуживал, пожалуй, восхищения эстетов, если бы таковые нашлись поблизости.

Через четверть миллиона лет многократно отражённый поток Силы достиг ковариационной окружности Галактики. В этом относительно спокойном месте, где шансы на столкновение небесных тел минимальны, располагается галактический «пояс жизни»: ожерелье звёзд с обитаемыми планетами. К таковым относился и жёлтый карлик с десятью спутниками. На одном из них, третьем по счёту, существовала развитая биосфера, и даже имелась одна разумная раса. Столкновение потока с планетой могло бы – при определённых условиях – привести к непредсказуемым последствиям.

К счастью, эти условия соблюдены не были. Поток шёл мимо вероятностной плоскости системы. Дыхание Брахмы безопасно рассеивалось в пустоте.

* * *

Российская Федерация, Москва.

Яна стояла в вестибюле и скучала. За окном было темно: Москву накрывали тоскливые осенние сумерки. С улицы, от киосков, доносился унылый крик лотошного зазывалы – «фааааартуна, лаааатерея!» Время от времени в каком-то далёком кабинете заполошно надрывался телефон.

Окружающий мир по эту сторону стекла напоминал декорацию к малобюджетному триллеру: ободранные стены, моргающие лампы-трубки, и прочая мелкая пластика. Самым забавным предметом обстановки был раскоряченный фанерный щит-указатель с многочисленными надписями типа «Орто-Дент Плюс (зубной камень ультразвуковым методом) 5 эт. комн. 504», или «Мебель из Италии - прямые поставки». Особенно интриговал загадочный «Приём вещей у населения». От надписи отходила кривая стрелка, указывающая почему-то под лестницу. Там белела огороженная верёвочками горка строительного мусора: цемент, прикипевший к жестяному корытцу, ведро с окаменевшим варом, какие-то поломанные доски со следами побелки. Яна от скуки стала воспоминать, откуда всё это взялось, и в конце концов до неё дошло, что она видела это ведро и эти доски ещё при приёме на работу.

Практически весь первый этаж был сдан руководством Института под коммерческие конторы, третий и выше – тоже. На второй этаж не ходил лифт, и конторы на нём не прижились. Возможно, поэтому от бывшей лаборатории Яковлева кое-что сохранилось. Пришлось, конечно, поужаться: в бывшем машинном зале и смежных комнатах разместилось турагентство, в маленьком кабинете устроилась нотариальная контора, а в большой (где раньше сидел сам Яковлев) вселилось нечто, именующее себя «ООО Люэс». С «Люэсом» у Яковлева были какие-то специальные отношения: одно время Яна каждый вечер видела шефа, выходящего из бывшего своего кабинета в полуобнимочку вместе с ихним главным. Через полгода Яковлев купил себе подержанную «Ауди» и перестал появляться в Институте совсем.

Яна к тому времени уже собралась уходить: её брак разваливался, из-за чего опять начались проблемы... с этим самым. Тогда она выкарабкалась (спасибо Герману), но надо было как-то брать себя в руки и начинать самой зарабатывать на жизнь. В Институте денег не было. Пришлось уйти, а не хотелось: у неё были неплохие математические способности, и она любила звёзды.

Зайцев появился, когда Яна уже собралась идти наверх сама. За последние полгода он не изменился: та же мордашка со старческими веснушками на лбу, тот же робкий взгляд из-под бифокальных очочков, та же куртёнка болотного цвета, кое-как пристроенная на сколиозном плечике.

- Ой, простите, Яна Валерьевна, я, э-э... припозднился сегодня, - затараторил Иннокентий Игоревич, на ходу яростно скребя дно кармана в поисках ключа. – У нас теперь интернет есть, провели от Академии, вот я и, того, засел... осваиваю... – он смущённо потёр нос. – Статью свою нашёл старую. Представляете, на американском сервере нашёл... э-э... ну то есть перевод, конечно. Мой студент... он в Массачусетском теперь, представляете? Так вот он перевёл. Хороший такой парень, толковый, я его помню... – Яна недовольно шевельнулась, и Зайцев тут же поправился: - Извините, это я так. Вам неинтересно теперь уже... Пожалуйста, ключик. Вы уж там, пожалуйста, не очень долго. Кофе если... кофе в левом шкафчике, вода там же, банка целая, фильтрованная у меня вода... с горелкой только осторожнее, а то ведь охрана... э-э... в общем, вот, - он неловко сунул ей в руку тёплую железячку, – Всего доброго, Яна Валерьевна. Ключик потом на прежнее место положите...

Не дождавшись ответа, он засеменил прочь, неловкими движениями натягивая на себя куртку.

Зайцев был ей обязан. Прошлой зимой у его жены, Светланы Яковлевны, случился приступ – прямо на работе. Она лежала на холодном дерматине, а сонный мужик со «скорой» позёвывал, пожимал плечами и бурчал что-то вроде «укольчик бы надо... а нету у нас... лекарства, говорю, нету, не выписывают на нас». Столпившиеся вокруг сотрудники стыдливо прятали глаза - Светлану Яковлевну в отделе любили, но отдавать свои деньги на чужого человека тоже ведь не дело, времена не те. Подошёл Яковлев, поцокал языком, сказал что-то вроде «ужас-ужас». Подумал, снял с себя пиджак, накрыл им старуху. Ещё подумал, вытащил из внутреннего кармана портмоне и футляр для очков, оцепеневшему Зайцеву бросил «крепитесь, поможем», и убежал.

Яне надоело стоять и ждать, пока Светлана Яковлевна умрёт. Она отвела детину в сторонку и спросила цену. Лицо увальня сделалось осмысленным. После недолгого торга укольчик был всё-таки сделан, и Светлана Яковлевна поехала в белой, воняющей бензином машине в Боткинскую.

Где-то через месяц Зайцев подошёл к Яне и, путаясь в придаточных предложениях, осведомился, во что ей тогда всё обошлось. Яна в тот момент была злая, и со злости ляпнула «сто долларов», хотя это было не так. Зайцев побледнел, а девушка, мысленно кляня себя за дурной язык, стала объяснять старику, что никаких денег ей не надо. Иннокентий Игоревич настаивать не стал: никаких денег у него всё равно не было. Всё, что он мог – это оказывать ей время от времени мелкие любезности.

Яна пошла по лестнице вверх, подбрасывая ключ на ладошке. Оставалось ещё где-то около получаса до закрытия. Потом по этажам пойдёт охрана, но в зайцевский закуток никто обычно не заходит. Придётся посидеть тихо и без света, переждать первый обход. Потом, когда они пойдут смотреть телевизор, можно будет и делами заняться.

У Зайцева на рабочем месте было всё то же самое: каморку не перестраивали ещё с восьмидесятых, когда здесь сидели электронщики. С тех времён сохранился цинковый стол, белые шкафчики с инструментом, картонные коробочки из-под транзисторов и сопротивлений. На столе пылился набор химической посуды и горелка. На ней Иннокентий Игоревич приспособился варить себе кофе в кварцевой колбе - помол «Кофейни на паях», купленный у производителя в Тучково. Ещё он играл в тетрис на маленьком компьютере. На большом, который в углу, в фоновом режиме крутилась основная задача - та самая, на которую в своё время работал весь вычислительный центр.

Яна кое-как устроилась на колченогом лабораторном стуле и задремала.

Ей приснился дремучий лес, в котором играла музыка – кажется, военный оркестр. Потом подул ветер и сдул все звуки, кроме шороха высоких сосен.

Она проснулась из-за того, что остро захотелось писать: низ живота ныл, требуя немедленного облегчения. Ещё затекли ноги и шея. В темноте пахло сыростью, тёплой батареей и кофейным порошком. На светящемся окошке часов было 23:12.

Выходить было пока нельзя. Чтобы отвлечься от позывов, она потихоньку закурила. Сигарета отдавала медью, как обкусанная губа.

Не зажигая свет, девушка осторожно подобралась к консоли большого компа. Протёрла носовым платком запылённый экран, подвигала мышкой. Пробуждённый монитор тихо хлопнул статическим электричеством и засветился, продемонстрировав грозди зелёных цифр на чёрном фоне.

Присмотревшись к цифрам, Яна тихо и зло выматерилась.

Господи Боже мой, как хорошо, что она пришла сейчас, мы бы ничего не успели. Зайцев, этот старый идиот со своим интернетом, совсем забросил свои прямые обязанности. Похоже, это оно. Н-да, тяжёлая была звёздочка. Судя по пикам – десять солнечных масс как минимум. Разнесло к чертям, поминай как звали. Рентгеновский и радиоспектр – прямо из учебника. Н-да, это оно.

Дерьмо, какое же всё-таки дерьмо. Золотой петушок уже вторую неделю клюёт в темечко – а царь Додон лежит на печи и не чешется. Хотя где тот царь Додон? Это в советское время сводки по основной задаче сразу шли на самый верх, в Политбюро, даже при Горбачёве шли. Тогда ещё ждали, верили, надеялись на что-то. Космос, космос подвёл, Вселенная, боженька не послал нам потока-богатыря... А теперь вот он, вот он, идёт, родимый, да только нет уже той страны, кончен бал, погасли свечи, и неизвестно ещё, в каком состоянии спутник, и зацепит ли зеркало ось потока, и вообще всё ни фига не понятно...

Ладно-ладно. Ничё-ничё. Будет вам и белка, будет и свисток.

 

Соединённые Штаты Америки, Вашингтон.

- В восемьдесят восьмом советская империя уже была обречена, - Аксель Гомес, PhD, вице-президент «Гуманитарного клуба», правительственный эксперт, специалист по России и постсоветским государствам, многолетний неофициальный сотрудник Ведомства, и – last not least – личный друг действующего Президента страны, заканчивал свою речь. – Советский коммунизм оказался неконкурентоспособным, и в Политбюро это многие понимали. Утопающий хватается за соломинку. В те годы у русских ещё были деньги, и они тратили их на всякие безумные проекты. Это просто очередной безумный проект. В любом случае, придавать слишком большое значение этому вопросу – смешно. Президент со мной полностью согласен.

- Вот как? – подняла бровь Дороти Шоу. – В таком случае, дело плохо. Если уж вы начинаете ссылаться на мнение некомпетентных лиц...

Гомес понял, что опять сказал лишнее, и разозлился ещё сильнее. Ему не нравилась обстановка на этих совещаниях. Слишком много умников, и слишком мало людей по-настоящему толковых.

- Вы хотите сказать, что Президент некомпетентен? – не удержался он от попытки отыграться.

- Разумеется, он некомпетентен – Дороти сладко улыбнулась, - иначе он не был бы лидером нации. Компетентный человек не может быть искренним и уверенным в себе, а это необходимые качества лидера...

Гомес стиснул челюсти. Говоря начистоту, его воротило от всей этой вашингтонской поросли, от бесполых мужчин в пиджаках стального цвета, и особенно от холёных сук в брюках, вроде этой Дороти. Даже её кабинет – огромный, холодный, с подковообразным столом и двумя мониторами для демонстраций - был ему противен. В его собственном кабинете в Нью-Йорке можно было жить: там окна закрывали не жалюзи, а французские шторы, на полу стояли красные кожаные кресла, а стол украшала фотография жены в серебряной рамке и огромная копилка в виде головы бульдога. Здесь же были только пластик и стекло. Пластик и стекло. И дрянной кофе в бумажных стаканчиках.

- Мы направили русским запрос по поводу спутника, - сказал он чуть громче, чем ему того хотелось.

- И что они ответили? – подал голос полковник Стоун. – Как обычно, молчание, а потом враньё? Интересно, они когда-нибудь научатся правдоподобно врать?

- Никогда. Скорее уж они научатся носить дорогие галстуки, – в том же тоне ответил Гомес. Стоун ему нравился: по крайней мере, настоящий военный из Академии, а не какой-нибудь педик. – На этот раз они отреагировали быстро. Они готовы сотрудничать. Они готовы предоставить нам доступ в свои архивы...

- Мы и так можем взять из их архивов всё что нужно, - усмехнулся полковник. – И они это прекрасно знают. Это всё?

- Нет, не всё. Они готовы принять наших экспертов и допустить к пультам. Любой уровень наблюдения и контроля над всеми системами спутника.

- Нам это нужно?

- Нет.

- Вот именно. Нас устроит только одно: чтобы этой штуки на орбите больше не было. Какова цена этого вопроса?

- Они торгуются, и нам это не нравится, - Гомес стиснул челюсти. – Я считаю, что все переговоры следует прекратить. Через неделю спутник станет безопаснее плюшевого медвежонка.

- За неделю они могут решиться нажать на кнопку.

- Они не нажмут на кнопку. Я уверен. А даже если нажмут – что это изменит?

Дороти взглянула на него с интересом.

- У вас хорошая репутация, Гомес. Жаль будет, если вы ошибётесь.

- Я уверен, - Гомес был и в самом деле уверен в себе. Он чувствовал: эти люди уже готовы с ним согласиться, а главное - сука в брюках на его стороне. Осталось только чуть-чуть нажать...

- Я работал по России восемь лет в качестве правительственного эксперта. Я знаю Москву. Я знаю, кто у них сидит наверху. Они подлецы, мерзавцы, бандиты, всё что угодно, но не дураки. И совсем не патриоты, конечно. Они прошли через кровь и грязь, и не хотели бы пройтись вторично тем же маршрутом, да ещё и в обратном направлении. Они знают судьбу своей страны и примирились с ней. Короче говоря, они не нажмут на кнопку.

- Что ж, - хозяйка кабинета сладко потянулась, показав мужчинам небольшую, хорошо очерченную грудь. – Пожалуй, наш нью-йоркский коллега говорит разумные вещи. К тому же, что мы теряем, если даже и ошибёмся? Не так уж много. С этой территорией всё равно предстоит возиться. Даже если у них лет через тридцать подрастёт новое поколение – ну и что? У них уже не будет ракет.

- У них ничего не будет, - добавил Гомес, понимая, что раунд выигран.

- Я остаюсь при своём мнении, - желчно заметил Стоун. – Спутник должен быть уничтожен. Так или иначе, мы вынуждены учитывать эту вещь в своих планах. Я за простоту.

- Простота – не всегда благо... Интересно было бы попробовать, – голос принадлежал профессору Райдеру, эксперта из Военной Академии.

- Что значит попробовать? – полковник умышленно добавил в голос побольше желчи. Он недолюбливал высоколобых, и не упускал возможности это продемонстрировать. – Вам понятен смысл слов «угроза национальной безопасности»? Вы знаете, что это такое?

- До сих пор мне казалось, что я это знаю, - как ни в чём ни бывало заявил профессор. – Самые страшные угрозы национальной безопасности – это самоуверенность и некомпетентность власти, особенно если это власть силы... – Райдер, в свою очередь, не жаловал армейских, и тоже не считал нужным это скрывать. – Я же не предлагаю разрешить русским облучать свою территорию. Но если взять, скажем, изолированный остров в океане, с небольшим населением? Почему нет? Ущерба для физического или психического здоровья людей – никакого. Экологический ущерб нулевой. На такие условия согласилась бы даже IRB. А если эта штука всё-таки сработает – мы получим уникальные данные.

- Уникальные данные? – полковник как будто разгрыз эти слова зубами. В кабинете стало очень тихо.

- Нас учили разным вещам, - наконец, сказал он. – Возможно, вас хорошо учили теоретической физике. Меня учили воевать. Меня учили хорошо воевать. Знаете, что такое хорошо воевать? Это значит – не оставлять противнику никаких шансов. Ни одного шанса. Ни одного.

- Генерал, где вы видите противника? – Райдер картинно воздел руки к небесам.

- Не знаю, - ответил Стоун. – И этого вполне достаточно.

Аксель Гомес демонстративно сдвинул ладоши, аплодируя. Полковник улыбнулся.

- Будем считать, что мы достигли взаимопонимания, - заключил Гомес. – Я передам согласованное решение Президенту...

- Я это сделаю сама, с вашего позволения, - подала голос мисс Шоу. – Как председатель комиссии.

- Вы уверены, что это необходимо? - Гомес постарался сделать недовольный вид.

- Да. Если вас интересует моя поддержка, разумеется, - сука в брюках вежливо осклабилась. У неё были мелкие ровные зубки. Такими зубками хорошо откусывать полусырое мясо от стейка.

- Меня интересует ваша поддержка, - Гомес склонил голову, изображая покорность.

На самом деле ситуация его более чем устраивала. Если суке в брюках так хочется взять на себя ответственность – пусть берёт на себя ответственность. В конце концов, он с Президентом - старые друзья, а это ведь совсем другое дело. Можно подождать до воскресенья, когда старине Джорджу захочется поболтать со стариной Аксом...

Он откинулся в кресле и отхлебнул кофе.

 

Российская Федерация, Москва.

Господин председатель Специальной федеральной комиссии по науке при Министерстве науки и технологий Российской Федерации Илья Григорьевич Миних был в гневе – и не пытался этого скрыть. Напротив, он всем своим видом демонстрировал, насколько он взбешён.

Если бы причиной его гнева был бы кто-нибудь их подчинённых ему лиц, всё было бы не так плохо. Однако, все причины неудовольствий Ильи Григорьевича лежали за пределами его непосредственных административных возможностей. Это делало старого носорога особенно опасным. Поэтому Роберт избрал традиционную, веками проверенную линию поведения подчинённого перед руководителем, рекомендованную ещё Петром Первым: «вид иметь лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать начальство». То есть – стоять и ждать с тупым видом, покуда барский гнев пройдёт.

Наконец, Илья Григорьевич накричался, попил водички, и, несколько умиротворившись, достал из шкафчика початую бутылку дорогого подарочного вискаря.

- Садись, Арутюнян, – не дожидаясь ответа, он плеснул молодому помощнику на два пальца бурой вонючей жидкости.

Роберт пододвинул к себе стакан и сделал вид, что мочит губы. Сам он не пил ничего, кроме сухого красного вина, и шеф это отлично знал. Миних, однако, предпочитал напитки позабористее. И того же требовал от подчинённых.

- Мидовцы решили, что они великие, - в заплывшем жиром горле господина председателя комиссии всё ещё булькала свежая обида, – они опять решают вопросы с америкосами без нас. И просрали всё, конечно, - это было сказано не без удовлетворения, - просрали, потому что не в теме совершенно. Если бы они с нами пошли, ещё можно было бы как-то. Нет, решили сами всё сдать, за фу-фу. Так дела не делают.

«Так дела не делают» - это была любимая поговорка господина Миниха. Господин Миних хорошо знал, как делают дела. За полтора года работы на новом месте он сдал американцам и англичанам советских научных разработок где-то на полмиллиарда американских долларов, по самым приблизительным подсчётам. За это он получил где-то около восьмидесяти тысяч тех же денежных единиц (на счета и наликом), а также был приглашён на два ооновских семинара - по развитию и по разоружению. Кроме того, в прошлом году Илья Григорьевич в составе российской правительственной делегации ездил в Англию. Оттуда он привёз дорогую чернильную ручку с золотым пером, клетчатый пиджак, и вересковую трубку в футляре – подарок принимающей стороны. Трубку господин Миних не курил, и через некоторое время подарил её господину Зайончковскому из Конституционного Суда, страстному курильщику и полезному человеку. Господин Зайончковский отдарился настольным хрустальным шаром со статуэткой Гермеса, бога торговли. Арутюнян, глядя на этот шар, каждый раз вспоминал немецкую сказку про дурака Ганса, который поменял золотой слиток на коня, коня на корову, корову на козу, и так дошёл до точильного камня, который утопил в колодце.

- Так что у нас там, так сказать, говорят мидовцы, а, Илья Григорьевич? – Роберт решил, что пора уже демонстрировать интерес к проблеме.

- Да ты пей, что-ли, - Миних никак не мог отойти. – В общем, они хотели переговоров по тому спутнику, помнишь, ты документы приносил? Гутенморген какой-то... что-то по немецки. Не люблю немецкий. Грубый язык.

- Проект «Моргенштерн», Илья Григорьевич, - вежливо ответил Арутюнян. – Моргенштерн – это по-немецки «утренняя звезда», то есть Венера. Ещё так называли ручное оружие, нечто вроде булавы с шипами... Ну немцы, они вообще всякие такие штуки любили. Я эту дулю в музее видел, в Нюренберге, кажется, помните, мы были? Приятная такая бешечка…

- Не надо мне тут образованность показывать, - Миниху явно изменяла выдержка. Роберт напомнил себе, что старый носорог и вправду зол. – Ты слушать будешь, или вискарь глушить?

Роберт с готовностью отодвинул от себя ненавистный стакан.

- Пей, - тут же скомандовал шеф. – Вискарь ему, видите ли, не нравится. Коллекционный, меж проч. Сингл-молт. Может, коньяка тебе плеснуть? Армянский, кстати. Что мне в армянах конкретно нравится, это коньяк. Вот ты скажи, как армянин…

- Илья Григорьевич, так что там с МИДом? – Роберт терпеть не мог разглагольствований шефа на национальную тему.

- Ну что с МИДом? Я так понял, с ними связались америкосы. Занадобился им этот спутник, говна пирога. Небось решили, что это оружие. В советские времена хрен знает сколько всякого оружейного понаделали... Ну им предложили условия, всё как обычно – так и так, мы решаем вопрос по спутнику, вы нам пети-мети, ну короче всё цивильно. Но потом какая-то срань случилась непонятная. Короче, америкосы совершенно упёрлись, как никогда, типа нам этого не надо. И пети-мети того, тю-тю.

Арутюнян вздохнул. Миних, как человек старой интеллигентной закваски, не любил вульгарных слов, обозначающих деньги. В частности, он никогда не позволял себе общеупотребительное в его кругах словечки - «капуста», «бабло», «грины», «лаве» - предпочитая наивный жаргон времён своей юности.

Зазвонил белый телефон. Илья Григорьевич глянул на определитель, поднял бровь, собрал губы жопкой, и заквакал в трубку:

- Йе, хай. Хай, деа миста Петникофф. Йе, из спид. Йе, из вери спид. Сделаю. Ви шелл дисайд виз проблем. Короче, колл туморроу ин сикс ивнингс он ве Москоу тайм. Ну в обшем ты понял. Бай!

- Петников звонил, - объяснил он. – Из Уошингтона. Совсем заработался мужик, родной язык забывать стал... Хотя может и правильно. Я вот, знаешь, себя иногда на чём ловлю? Что уже на английском думаю. Говорю по-русски, а думаю на английском. Теперь бы вот ещё произношение подработать.

Роберт сыграл лицом, изображая внимание и сочувствие. Илья Григорьевич которой год занимался английским по индивидуальной программе. К сожалению, языковой барьер оставался непреодолённым – иностранцы упорно не понимали английского языка в исполнении Ильи Григорьевича, что роковым образом сказывалось на количестве пети-мети. Однако, Миних не терял надежды, и упорно ходил на занятия.

Телефон зазвонил снова.

- Ай донт андестэнд! Ин рашен, плиз! – прокричал в трубку Миних, после чего грязно выругался на языке родных осин.

Интеллигентного Роберта передёрнуло.

 

Республика Украина, Киев.

От старика воняло - гнилым ртом, немытым телом, лекарствами, и ещё чем-то противным, как оно бывает у зажившегося старичья. Герман надеялся, что скоро придышится, и его перестанет подташнивать.

- Аркадий Яковлевич, вам не душно? – попробовал он всё же закинуть удочку.

- Форточку открыть? Форточку мне нельзя, - проскрипел старик. – Простужусь, помру. А у меня ещё есть дела. Грехи замаливать, - старик сухо, неприятно засмеялся, брызнув слюнькой. Розовая нижняя челюсть задрожала. Герман постарался отвести глаза: непристойный голый подбородок с несколькими седыми волосёнками выглядел как-то особенно гадко.

Аркадий Яковлевич Шапиро с кряхтением приподнялся и сел в кровати, кое-как пристроив спину на продавленной жёлтой подушке.

- Что, Гера, стариков не любишь, - вдруг сказал он. – И правильно. Старость – страшная вещь. Но для души – полезно. Это надо потрохами почувствовать, что прах ты еси... – старик выдержал паузу – и в прах обратишься. Вот так. Сам-то как в плане здоровья?

- Как обычно. Сердце, как всегда, но это врождённое... а так вроде живой, - вежливо ответил Герман.

Крошечная комнатка, где доживало свой немалый век угасающее светило советской астрофизики, напоминало внутренности обувной коробки: со всех сторон давила теснота от ненужных посторонних предметов. Рядом с узенькой девичьей кроватью лежали какие-то ящики. В углу возвышалась капельница, похожая на никелированную вешалку. На подоконнике громоздились горшки с кактусами, подпирающие друг друга оббитыми рыжими боками. Аркадий Яковлевич, продав огромную профессорскую квартиру на Крещатике, оставил там библиотеку, а вот кактусы зачем-то забрал...

Окно было наглухо закрыто чёрной тряпкой. В одном месте, впрочем, всё же нашлась предательская щель. Остренький лучик раннего утреннего солнышка бил от здания Оперы, протыкал спёртый воздух с пылинками, и падал на облупившийся дверной косяк.

В красном углу поблёскивала сусальным золотом икона Богоматери.

- Вот мы и говорим про старость, - Герман попытался повернуть разговор в прежнее русло. – Русские постарели...

- Не-ет, Гера, это с русскими не старость. Это грехи в гроб тянут. Тяжёлые, неискупаемые, - старик отчётливо пукнул под одеялом. – Бог возлюбил Россию, дал ей Святое Православие. Мы его дар отвергли. У нас был Царь. Мы его убили. Помазанника Божьего убили! Потом стали убивать друг друга. А знаете, почему? У меня есть гипотеза, - Аркадий Яковлевич оживился, - почему столько убивали. Именно потому, что установилось безбожие. Святые иконы топором ведь рубили, в печку бросали, зачем? Чтобы над Богом поругаться, или хоть над образом его... А ведь человек – он тоже, некоторым образом, образ Божий, живая икона. И вот потому-то безбожника так тянет убить ближнего. Это как икону в печь, понимаете? Поругаться над образом Божьим, явленном в ближнем своём. И потому... не перебивай! – рявкнул он, видя, что Герман пытается что-то сказать. – Вот ты думаешь, небось, что я не хочу вам помочь, не хочу спасти Россию. Потому что еврей, да? А я ведь как христианин говорю: отступитесь. Помнишь, у Волошина, стихи эти страшные – «чтоб искупить смиренно и глубоко Иудин грех до Страшного Суда». России-матушке на Страшном Суде бы оправдаться... об этом думать надо. А не алкать даров диавольских. Дай мне стакан. Вон, там, на тумбочке стоит.

Герман подал старику грязный стакан с водой на дне. Престарелый академик вытащил из-под подушки коробочку, достал таблетку, положил под язык. Поморщился, запил водой.

В кармане у Германа тихо затрясся мобильник. Молодой человек немного поколебался, потом вытащил чёрную коробочку, посмотрел на определитель. Нажал на зелёную кнопку и приложил к уху.

- Гера? Это Яна, - зашелестело в трубке. – Идёт поток.

- Янка, ты где? – забеспокоился Герман.

- Я в Институте, - голос стал чуть тише, - данные скачала и отправила, куда ты сказал. Тут интернет есть. Ухожу. Всё. Бай.

Трубка хрюкнула, отключаясь.

- Звоночки... - старик моргнул. – Из Москвы звоночек? Давно я там не был... а теперь уже не буду.

- Вас же приглашали, - начал было Герман, но старик вяло махнул ладошкой.

- Ну и чего – приглашали? Что я там не видел? Института больше нет. Всё дорого. А здесь моей пенсии хватает, чтобы пожить. И летом тепло. Не московская эта гадость – жара со сквозняками. А настоящее тепло, ровненькое... Ну что там? Идёт поток, ведь так? Что-то в Большом Космосе того – хрусть и пополам? Что-то очень большое.... Охти, дела Господни, дела Господни... Господь создаёт, Господь и разрушает. Сверхновая?

- Я сам пока не знаю, - Герман вытащил телефон, потом подумал, положил в карман. – Это из Института звонили. Там у нас есть свои люди, - неопределённо добавил он, постаравшись сделать значительное лицо.

- Я там всех знаю, - старик фыркнул, - и кто ушёл, и кто остался. Никого у вас там нет... Для вашего дела требуется хоть какой-то идеализм, а Яковлев, прости Господи – скотина скотиной. За деньги он, конечно, маму продаст. А так, из абстрактного патриотизма... сам не ам и другим не дам.

- Тем не менее. У нас есть координаты оси потока. Из вычислительного центра.

- Из ве-це? Невозможно... Мне самому выдавали распечатки только в секретной комнате, с особистами... Это мне! А я был главным разработчиком системы!

- Аркадий Яковлевич, сейчас другие времена, - терпеливо принялся объяснять Герман. – Сейчас всё это никого не интересует...

- Не интересует – так закрыли бы к чертям, - буркнул старик. – Сколько всего уже позакрывали...

- Не так всё просто, - снова принялся за своё Герман. – Это же бюрократия. Наша задача когда-то имела высший приоритет. В советское время, конечно. Сейчас это никому не нужно. Но такие вещи так просто не закрывают. Это же ответственность, а её никто на себя брать не будет. Они даже оставили какое-то финансирование. Маленькие деньги, конечно, но всё-таки.

- Кретины, - проворчал старик. – Или они собираются нажимать на кнопку, и тогда надо поддерживать систему в готовности. Или не собираются, и тогда надо снимать спутник с орбиты. А так – ни два, ни полтора. Идиотизм какой-то.

- Ну да, идиотизм, - покорно согласился Герман. – У нас сейчас смутное время. Конечно, те, которые сейчас наверху, на кнопку нажимать не станут. Скорее уж, вырвут кнопку с мясом. Судьба русского народа им, знаете ли, по барабану, а вот новой революции им совсем не нужно. Даже через двадцать-тридцать лет. Они собираются жировать на обломках страны, пока не кончится жир.

- Гера, только не надо меня потчевать передовицами из патриотических газетёнок. Мне недавно принесли что-то такое. Какой-то московский подмётный листок. Там ещё было что-то про жидомасонский заговор, и про жидов. Знаете, когда я вижу слово «жиды», напечатанное типографским шрифтом, меня начинает трясти... И если бы я не был православным христианином, не веровал бы в Господа нашего Иисуса Христа, я даже не знаю, чего бы я пожелал этим спасителям России... Ну, Бог им судья...

- Я в патриотические газеты не пишу, - огрызнулся Герман, - и с жидами бороться не собираюсь. Я хочу, спасти русский народ, извините за пафос...

- У русского народа уже есть спаситель. Господь Иисус Христос, владыка живота нашего. Другого спасителя не нужно. Уже искали других спасителей, и что нашли? Кровь, грязь, позор. Помнишь, у Волошина...

Герман деликатно кашлянул. Старик сделал вид, что не заметил.

- У Волошина, в стихах, к России обращение – «очнёшься пьяной по плечи в крови»... Воистину, поэт-пророк. Вот дал Господь дар человеку. Страшный дар, огненный... Но ты, Гера, не православный, да и не христианин даже. Ты, может, в науку веруешь, да и то не слишком. Ну и в этот самый русский народ. Дался он тебе... хотя с вашими такое бывает. Это очень типическая фигура: немец-славянофил. Так ты сам у народа спроси – хочет ли он, чтобы ты его спасал. И народ тебе ответит простым народным языком...

- Это уже, извините, демагогия, - занервничал Герман, - и вы это прекрасно знаете. В нынешнем состоянии народ не способен ничего хотеть. Идёт обскурация. Русская пассионарность на нуле, даже ниже нуля. Представьте себе: перед вами лежит умирающий. У вас в кармане шприц с лекарством, которое может его спасти. А вы стоите, слушаете его мычание и размышляете, хочет ли он жить.

- Плохая метафора... Шприц – он с разным бывает, так сказать, содержимым. Иногда, знаете ли, лучше от укольчика воздержаться...

Герман вспомнил Яну и её проблемы, нахмурился, потом медленно кивнул. Аркадий Яковлевич, приняв это за согласие, назидательно поднял палец:

- Народ переживает естественную стадию своей жизни. Усугублённую, как я уже сказал, многочисленными грехами молодости... Нам не новый пассионарный толчок нужен, а монастырь. На всю страну один большой монастырь. На хлебе и воде. И в сокрушении о грехах провести золотую осень свою... – Шапиро чуть подвинулся вверх по подушке.

- Ну вот опять, Аркадий Яковлевич... Не будет никакого монастыря, вообще ничего не будет. Гумилёв ошибался насчёт «золотой осени». Будет кровь, хаос, мерзость. И пустая земля, на которой будут жить другие народы. Если вы нам не поможете, конечно.

Старик завозился под одеялом, устраиваясь поудобнее.

- Я был знаком с Лёвой Гумилёвым. Очень интересный человек, но совершенно глухой. Слушает только себя. А с православной точки зрения, слушающий только себя рано или поздно впадает в прелесть... То есть начинает слушать бесов. К тому же он был антисемит. Знаете, это очень страшно – интеллигентный, вежливый антисемит, обосновывающий свою ненависть к тебе специальным научным способом... – старик снова взялся за стакан, недовольно хрюкнул, глотнул, с шумом втягивая воду.

- Извините, Аркадий Яковлевич, но у него были на это причины, - Герман посмотрел старику в глаза, - и вы их знаете.

- Знаю, - Аркадий Яковлевич почесал лысый подбородок об одеяло. – И как человек, и как христианин – прощаю ему. Не знаю, что бы я сам думал, если б я был русский, и два еврея-следователя разбивали мне шею прикладом... Но я помню ещё и то, что это делалось во имя очередной теории общественно-исторической! Которая была, кстати, ничуть не хуже, чем построения Льва Николаевича.

- Марксистская теория не подтвердилась, Аркадий Яковлевич. А теория пассионарного толчка доказана. Мы можем создавать народы, Аркадий Яковлевич. И вы сделали для этого больше всех.

- Не я, - Герман заметил, что старик проглотил похвалу, и не прочь получить добавку, – Не я. Скорее уж, Вульф, Левинсон, Княжин... Кстати, что с Княжиным? Он вроде был молодой ещё?

- Живёт в Израиле. Уехал с внучкой... Давайте к делу. Аркадий Яковлевич, вы же всё прекрасно понимаете. Русские переживают фазу надлома. Она проходит очень неудачно. Если всё пойдёт так, как сейчас, России скоро не будет. Каяться будет тоже некому. Нам нужно возродить русский народ. То есть создать его заново. Другого способа у нас нет. Нам нужен новый пассионарный толчок. И милостей от природы ждать не приходится.

- Не от природы. От Бога. Природа – дура, - убеждённо сказал Шапиро, - И всё-таки пришлось ведь ждать милости, да? Потоки создавать мы не можем. Только немножко украсть. Зачерпнуть в ладошку и утащить. У вас есть выход на спутник?

- Допустим, - Герману не хотелось обсуждать эту тему сейчас, - но нам нужны управляющие программы к зеркалу. У вас они есть. Вы же предусмотрительный человек, Аркадий Яковлевич. У вас они есть, я не сомневаюсь.

- Я не помню. Я всё оставил на старой квартире, - старик неожиданно повысил голос. – И вообще, я не хочу иметь к этому отношения. Никакого отношения! Монастырь, Гера, монастырь. Покаяние всенародное, вот единое на потребу... Посмотри под кроватью, что-ли. Там коробки с перфокартами. Может, что и осталось. Опись программ внутри коробок. У вас хоть найдётся вводилка для перфокарт? Или ручками будете вбивать? Ещё нужен эмулятор старого PL/1...

Герман улыбнулся.

- Не лыбься, - неожиданно строго сказал старик. – Я-то никуда не денусь. Я это делал, мне за то и отвечать. Но вообще-то имей в виду – грех мы творим с тобой. Грех!

 

Российская Федерация, Москва.

На дверной ручке висели сумки: черная и белая. Бесформенный рюкзак Германа, похожий на дохлого осьминога, кое-как пристроили на табуретку – он свисал с неё боками сразу во все стороны, подметая пол почерневшими концами шнуровки. Из его нутра торчала жестяная коробка для перфокарт.

Полковник ВВС Геннадий Михайлович Шацкий смотрел на всё это с плохо скрытым раздражением. Он знал цену порядку, и того же требовал от других. Жаль, очень жаль, что Гера не отслужил – тогда, в правильной армии. Ну да... сердце, конечно. Врождённый порок. Не повезло. А вообще-то парень должен служить, это мужской долг. Две зимы, две весны – из пацана получается человек. Конечно, Герка – особый случай, это надо признать. Как он тогда поступал в Физтех – сутками напролёт сидел за книжками, дым из ушей, глаза красные... Дядя Женя тогда учил, учил охламона: сходи на воздух, отдохни, выспись, как человек – больше толку будет. Да куда там! А если вдуматься – зачем поступал, учился, нервы трепал? Всё равно теперь вся советская наука накрылась одним местом... Хотя ведь и армия советская тоже накрылась тем же местом. Н-да, заранее не угадаешь ни черта.

- Курить-то у вас тут хоть есть куда? – осведомился Шацкий, отыскивая взглядом пепельницу.

- А на пол, - легкомысленно ответил Герман, сидя на колченогом столе и болтая ногами. – Тут можно.

- Грязь разводить, - не удержался от замечания полковник, но всё-таки вытянул из кармана пачку. Курить хотелось очень. - Ну давайте, что-ли, рассказывайте. Делайте из меня идиота. Чего надо-то?

- Дядя Женя, - Герман внимательно смотрел в дублёное лицо полковника, пытаясь сообразить, стоит ли жать на старые семейные связи. К сожалению, по лицу Шацкого понять что-либо было решительно невозможно.

- Геннадий Михайлович, - попробовал Герман по-другому. – Мы обращаемся к вам как к русскому военному, патриоту... ну, вы понимаете, о чём я?

- Пока ничего не понимаю. Кроме того, что вы очень хотите втравить меня в какую-то гадость, - ядовито заметил полковник. – Только я вот что скажу. Ты, Герка, хороший парень, и папа у тебя был... ну, ты знаешь, кто для меня был твой папа. Поэтому я сижу в этом свинарнике и тебя слушаю. Но имей в виду одну простую вещь. Я ни в каких бизнесовых делах не участвую принципиально. И если ты в какое-то дерьмо вляпался с деньгами, задолжал кому-то, или ещё что – я совсем не уверен, что смогу тебе помочь. У меня, конечно, есть кое-какие старые связи. Но сейчас всё это не работает. А если что-нибудь политическое – так я вообще здесь ничего не понимаю, и понимать не хочу. Я, если хочешь знать, считаю так: все наши политики – говно. Продажная сволота. Все, без исключения. Страну развалили – раз. Продают по кускам – два...

- Геннадий Михайлович, так вот и мы о том же, - невежливо перебил его Генрих. – Вы послушайте, а потом делайте выводы.

- Ну, слушаю, - полковник потёр пальцем переносицу. – Только быстро и доступно.

- Ну да... В общем... Роб, давай ты, что-ли...

- Значит, так, - Роберт слегка волновался. - У нас есть звезда. То есть у нас была звезда...

- Вифлеемская, - вставил Генрих.

- Будем надеяться... В общем, так. Сверхновая звезда в центре Галактики. Зрелище, конечно, красивое. Жаль, отсюда его не видно. Понимаете, облака в созвездии Стрельца её закрывают. А если бы не закрывали, кстати, у нас ночью было бы светлее, чем днём. Центр Галактики вообще светит офигенно... Звезда массивненькая была, приятная такая бешечка... Дальше по классической модели. Ну, нейтронизация, то-сё. И потом - бамц. Доступно?

- Доступно, - в голосе полковника прорезалась обида. – Нейтронизация, понимаешь... бамц... Думаешь, раз я военный, значит - дуб? Да ты знаешь, с какой техникой я работал? И сейчас, между прочим, работаю. У меня на объекте вся спутниковая связь...

- Знаем, дядя Женя, вы лучше слушайте, - огрызнулся Герман.

- Значит, звезда взорвалась. Давно. Двадцать пять тысяч лет прошло примерно. Из взорвавшейся звезды до чёрта всего сыпется. Лучи всего спектра, частицы разные. Нам это всё неинтересно. А вот изменение формы интересует нас очень и очень сильно. Понимаете, её же на части разнесло. Тут-то всё и начинается. В центре трансформы...

- Ты попонятнее, - попросил Генрих.

- А тут нельзя попонятнее. Мы, по сути, ни черта не знаем точно, - Роберт развёл длинными худыми руками. – Старик Шапиро вот знает, наверное. Короче, так: в эпицентре взрыва возникает поток минус-вероятности... Как бы это объяснить по-простому... Что-то вроде энергии, но не совсем энергия. По Шапиро – докосмическая форма единой материи-энергии. По Гумилёву – пассионарный импульс. По религии – наверное, благодать Божья... Ну, это уже не из физики, сами понимаете...

- Радиация, что-ли? - на всякий случай уточнил Шацкий.

- Нет, не радиация... Короче говоря, возникает что-то, распространяющееся со скоростью света и ломающее нахрен вероятность событий. То есть – там, где проходит поток, случаются чудеса. Ну, дальше мы уже не уверены...

- Ближе к нашей проблеме, - напомнил Роберт.

- Ну так я про что? Короче, Земле иногда доставалось этой благодати. Правда, очень уж немного. Прямого потока на Землю не было чёрт знает сколько времени. Так уж получилось. Вероятностная плоскость нашей системы искривлена Луной... ладно, этого вы всё равно не поймёте. Короче, Землю этак слегка царапают минус-потоки, и появляются новые народы. Это называется пассионарный толчок. У Льва Гумилёва всё это хорошо описано. В общем, на каком-то участке земли, где царапнуло, вдруг начинают рождаться очень крутые люди. Очень сильные, волевые, а главное – им всегда везёт. Некоторые из них, кстати, могут делать чудеса. Все народы числят в своих основателях богов, или там великих магов. Так это всё правда. Могут. Правда, это только первое поколение такое бывает. Но импульс живёт в этносе довольно долго. Где-то тысячелетие с хвостиком. Хотя бывает и больше, это уж как фишка ляжет. Вот, скажем, Вифлеемская звезда – это же была типичная сверхновая. Земле достался импульс довольно приличный, мазнуло её по вероятностной плоскости. В основном всё пришлось на Иудею. Ну там и началось... Зато евреи до сих пор существуют – столько пассионарности они тогда получили. А в самый момент импульса рождались пророки, чудотворцы, экстрасенсы всякие. Иисус Христос, я так думаю, тоже из таких. Просто ему досталось побольше прочих. Хотя Иоанн вот тоже, например...

- Ни черта не понимаю, - полковник демонстративно набычился. – Какая-то звезда взорвалась. Было это хрен знает когда. Очень интересный научный факт. При чём тут евреи? В каждой бочке затычка эти евреи. Лезут везде, себя пропагандируют. А если хочешь знать, они-то всё и развалили. Тут жили и против нас же работали. И теперь нами правят. Я вот читал...

- Ещё раз, совсем просто, - Роберт явно терял терпение. – Если взрывается звезда, от неё идёт... ну, скажем – особое излучение. На самом деле это не лучи, это поток негэнтропии. Но сейчас это нам пофиг, пусть будут лучи. На том месте, куда падает луч, возникают новые народы. Понятно?

- По-моему, чушь какая-то, - сжал губы полковник. Но было заметно, что он уже ухватил суть и ждёт продолжения.

- Значит, так, - начал Роберт, торопясь и слегка запинаясь. – В советское время все разработки по физике минус-вероятности были строго засекречены. Но в восьмидесятые годы были проведены кое-какие опыты. К сожалению, Земля почти полностью экранирована от всех основных космических источников негэнтропии. Наши придумали фазовые зеркала, отклоняющие вероятностные потоки. И вот, когда запустили спутник с таким зеркалом...

- Когда запустили спутник? – поинтересовался Геннадий Михайлович, любивший точные даты.

- В восемьдесят восьмом. Возможно, были какие-то идеи насчёт использования потока в качестве оружия. А может быть, просто ради науки. Я точно не знаю. Документы, которые есть у Миниха, довольно двусмысленны... Да не в этом дело. Как бы то ни было, сейчас идёт поток. Очень мощный поток. К сожалению, он идёт мимо вероятностной плоскости системы. Задача стоит так: надо повернуть фазовое зеркало спутника, чтобы отклонить часть потока сюда, на Землю. 

- Зачем? – Шацкий уже понял, к чему идёт дело, но во всех случаях предпочитал выслушать собеседника до конца.

- Чтобы вызвать искусственный пассионарный толчок. Если мы направим минус-поток на местность, где живут люди, там образуется новый народ. Не сразу, конечно. Лет через тридцать, когда вырастут дети, зачатые в момент прохождения импульса. Но результат обещает быть грандиозным. Мы подсчитали мощность пассионарного толчка. Мы переродимся как нация. У нас появятся великие вожди. Чудотворцы. А главное – воскреснет русский народ.

- Вы сказали – «у нас». Куда конкретно вы хотите... того... облучить? Направить эту штуку? – Геннадий Михайлович хрустнул пальцами.

Герман недоумённо поднял бровь.

- На Москву, естественно. Самый большой российский город, максимальная плотность населения... Куда же ещё?

 

Соединённые Штаты Америки, Нью-Йорк.

- Одну минуту. Подождите одну минуту, - Гомес замолчал и закрыл глаза.

Сначала он попытался себе представить одновременно небо и землю. Этой медитации его научил один знакомый китаец . Парень говорил, что это старинный даосский способ очищения ума. Возможно, возможно – хотя, насколько помнилось Гомесу, китайца звали Джим, родился он в Калифорнии, и был стопроцентным калифорнийцем во всём, исключая физиономию. Как бы то ни было, медитация помогала.

Гомес сосредоточился на тёплых бетонных квадратах внизу, потом вообразил бледное сухое небо, в белесоватой дымке от жары. Потом стал осторожно сводить их вместе, пока в голове не осталось ничего, кроме бесконечной равнины, мощёной плитами, и бесконечным небосводом над ней.

Незваный гость ему не мешал. Удобно устроившись в красном кресле, он разглядывал безделушки, украшавшие стол хозяина кабинета. Кроме фотографии жены, на нём стояли индийские слоники, стакан с игральными костями, рядом с нам – маленькая серебряная копия какого-то спортивного кубка. Фарфоровая бульдожья голова скалилась и подмигивала.

Гость выглядел, как типичный, почти киношный, агент: характерно неприметная внешность, серый костюм, галстук с зажимом. Не хватало разве что значка с надписью ЦРУ.

Аксель Гомес искренне считал ЦРУ позором Америки. Кроме того, серый человечек говорил неприятные Гомесу вещи, что было само по себе было скверно. Впрочем, это не отменяло необходимости быть вежливым и держаться в рамках. Гомес знал, что клопы из Управления могут больно кусаться. Так что оставалось держать лицо и полагаться на интуицию.

Интуиция не подвела. В прозрачном воздухе, наполняющем пространство под закрытыми веками господина правительственного эксперта, вырисовалось примерно следующее.

Во-первых, человечек пришёл сам. И, скорее всего, по собственной инициативе. Гомес не почувствовал за ним той вяжущейся тени, которая ощущается за представителем значительных людей. Хотя – не исключено, что его таким образом прощупывают. Но кто и зачем? Заинтересованные лица не стали бы играть на таком уровне. Впрочем, кто знает? Его решительная политика по отношению к русским могла не понравиться кому-нибудь из старой гвардии. Но сейчас старая гвардия досиживает последние годы... Нет, нет, это невозможно.

Но даже если у человечка из ЦРУ есть какие-то резоны, их ни в коем случае не следует признавать. Нет ничего глупее, чем менять однажды принятые решения. Это верный способ лишиться доверия – в том числе и доверия Президента. Президент не любит людей, у которых два мнения по одному вопросу. И, по большому счёту, он прав. Да-да, совершенно прав. Во всяком случае, это хороший аргумент для вашингтонских – в случае, если к этой теме придётся когда-нибудь вернуться.

- Чего стоит ваша информация? – Гомес, наконец, счёл возможным вернуться к разговору. – И даже если она чего-то стоит... Вы же должны понимать, какая это чушь. Какие-то русские националисты... Это смешно. У русских нет никаких националистов. Национализм поощряют государства, когда хотят стать сильнее, и готовы ради этого пожертвовать управляемостью. Русские своих националистов уничтожают, потому что управляемость им важнее. Есть несколько клоунов, которые потешают народ. Я знаю их всех, они совершенно безопасны. Нет, нет, это невозможно. Скорее всего, какая-нибудь мелкая московская тварь хочет денег, и пытается нас обмануть. Ещё раз: русским верить нельзя.

Человек в красном кресле пожал плечами.

- Возможно, это так, - спокойно ответил он. – Но я не имел в виду какую-то националистическую организацию. Это маленькая группа, собранная для выполнения одной-единственной задачи. Такие группы практически невозможно отследить. Нам просто повезло. Вы когда-нибудь имели дело с господином Миниха из российской Комиссии по науке?

Гомес с облегчением расхохотался. Он смеялся долго, утирая слёзы.

- Это он пытался иметь дело со мной, - наконец, выговорил он. – Безмозглый уродец в клетчатом костюме. Господин Миних готов продать свою маму за десять долларов. Можете спать спокойно.

- И, тем не менее, нам известно, что кое-кто из окружения Миниха имеет специфический интерес к спутнику... – попытался развить тему серый человек.

- Оставьте это дерьмо в покое, - Гомес демонстративно зевнул. – Его окружение – такие же обезьяны, как и он сам. У вас есть что-нибудь ещё?

 

Российская Федерация. Ближнее Подмосковье.

- Значит, так, дочка. С этого момента ты делаешь только то, что я тебе скажу.

- Мне Гера звонить будет, - промямлила Яна, прожёвывая масляную печеньку.

- Забудь, дочка, - Ольга Марковна сделала скучное лицо, означающее, что вопрос решён и дальнейшему обсуждению не подлежит.

На кухне заворчал вскипающий чайник.

Марковна всю жизнь была для Яны «тётей Олей» - доброй, толстой, сварливой, обожающей возиться на кухне со всякой хитрой выпечкой. К тому факту, что старуха почти всю жизнь проработала в известной конторе, ведающей безопасностью советского, а впоследствии российского государства, Яна относилась именно как к факту – то есть без особого интереса. Впрочем, когда у неё возникали проблемы с этим самым, Марковна помогала. Особенно в последний раз, когда Яна умудрилась по обкурке напороться на патруль - а у неё с собой было: и трава, и это самое. Тогда Марковна решила проблему одним звонком в мусарню.

Сейчас, правда, не тот случай. "Это служба так уж служба, тут нужна моя вся дружба" - вспомнился Яне стишок из "Конька-Горбунка", которого она в детстве обожала и помнила наизусть.

Тётя Оля пододвинула к себе чашечку костяного фарфора, помочила губы, потом с неудовольствием отставила её в сторону.

- Остыл. Яночка, завари свеженького, что-ли.

Яна поплелась на кухню, где уже вовсю булькал, дребезжал крышкой и пускал в потолок струи пара здоровенный чайник. Это желтоэмалевое сооружение с красной звездой на боку тётя Оля привезла из чехословацкой командировки – как и полотенчико с надписью «Ruda Hvezda». Яна не удержалась, посмотрела: полотенце, за ветхостью разжалованное из ручного в кухонное, всё ещё висело на крючочке в ряду таких же полотенец. Марковна была прижимиста, вещи у неё жили долго.

У Марковны были твёрдые понятия о том, как нужно делать жизненно важные дела. Например, есть. Есть нужно было непременно за столом. Еда должна лежать на тарелке и быть горячей - иначе это не еда никакая, а баловство. Читать за едой категорически воспрещалось. Есть полагалось чинно, без лишней суеты, и непременно молча: все разговоры начинались за чаем. Чай полагалось пить без сахара, но со сладостями. Курить во время трапезы, опять же, запрещалось абсолютно. И так далее.

Яна, конечно, помнила, что Ольга Марковна Бенеш, названная в честь святой равноапостольной русской княгини своим отцом, сентиментальным славянофилом и чешским патриотом (в те времена подобное сочетание ещё не казалось странным), родилась в Праге, а раннее детство провела в маленьких сонных городках на юге Франции. Вкус второго - после водки - русского национального напитка Ольга Бенеш узнала уже в Сибири. Тогда он показался ей отвратительным, как и вся эта страна в целом.

Однако на склоне лет Марковна, что называется, обрусела.

Девушка ошпарила кипятком заварочный чайник. Достала с верхней полки облупившуюся синюю жестянку с заваркой и щедро всыпала три столовых ложки: тётя Оля любила покрепче. Потом она залила кипятком треть чайника, накрыла крышечкой, и в который раз подумала, что влипла.

Как же у неё в жизни всё получается по-дурацки. Девки с курса уже повыскакивали замуж за молодых и перспективных, а она всё занималась какой-то наукой. Потом вступило в голову, что надо устраивать семейную жизнь. Устроила, дурища. Хорошо хоть, детишек не наделали - да и расстались, что ни говори, вовремя.

Не забыть ещё долить воды. Вот так. Теперь хорошо.

Теперь Герман. Скажи себе честно, сучка: он не твой мужчина. Просто – не твой мужчина. И – чего уж там – ты его ведь больше не хочешь. Раньше хотела, а теперь нет.

Ну да, конечно, кое-чем ты ему обязана. Когда с тобой было... это самое... ну ты помнишь тот месяц, дорогая, ты была совсем плохой, да? - он с тобой сидел. Кормил тебя розовыми таблетками. Менял под тобой простыни. Ты открывала глаза, а он тебе говорил: «Только иногда просыпайся, пей сок и обязательно чисти зубы». Выгонял тебя в ванную и заставлял чистить зубы.

Ну да. Я бы так и сгнила. Теперь я должна быть всю жизнь ему благодарна. А у меня на него, как бы это сказать, не стоит. Раньше стояло, а теперь не стоит. Я его не хочу. Вот. 

Яна вспомнила белые веснушчатые ноги Германа, его бритые подмышки, пахнущие земляничным мылом, медленные движения, и обязательный, как контрольный выстрел, поцелуй в шею, и у неё всё сжалось внутри: неужели она когда-то его хотела, плыла от прикосновений? Брр.

Хотя - почему брр? Да, было, тянуло, плыла. А теперь - нет. Обычное дело.

Почему же ты позволила втянуть себя в его дурацкие затеи? А вот поэтому. Чтобы отплатить за те розовые таблетки, и вообще за всё. Отдать долг и разбежаться.

Что, скажешь, не так? Очень уж ты, голубушка, проста.

Всё, настоялось. Разливай, что-ли.

Девушка взяла за ушки деревянный подносик с двумя чашками и понесла в «залу» - так тётя Оля называла большую комнату, где она обычно столовалась. На сей раз тётя Оля была намерена почаёвничать со смаком. Она молча выдула две чашки, закушала бурую жидкость конфеткой «коровка», и только после этого соизволила продолжить разговор.

- Давай ещё раз прикинем. Выглядит всё так, - начала она. – Есть эти двое: Гера и Роберт. Думаю, что есть и кто-то третий, слишком уж ребята синхронно действуют... ну да ладно. Допустим, их цель – повернуть решётку спутника на Москву. Это требует сочетания трёх условий. Во-первых, нужны данные, куда и как её поворачивать. Это сделала ты.

Яна сказала "м-м".

- Во-вторых, программы управления спутником. Программы они, ты говоришь, достали у разработчика. Ещё им нужен выход на центр управления. Этот, как его, Шацких... нет, всё-таки Шацкий.

- Да я его видела как-то у Геры. Он вообще-то серьёзный дядька. Не будет он связываться с сопляками. - Яна сморщила носик. – Это же должностное преступление.

- Знаю я эту породу, знаю как облупленных. Кто он у них? Начальник центра? Небось, полжизни на спецобъектах провёл. А теперь получает три тысячи в месяц, и дуется. За державу ему обидно, - процедила сквозь зубы Марковна. – Наверняка полдома завалено брошюрками про евреев и всемирный заговор.

- Да вроде бы нет, - Яна замялась, - он с виду приличный.

- Нет там приличных, нет, - Марковна поморщилась, как от зубной боли: с советскими военными у неё были связаны не самые лучшие воспоминания молодости. – Ладно, проехали... Но этого мало. Допустим даже, они сидят на объекте. Допустим, у них есть программа. Допустим, у полковника есть полномочия манипулировать со спутником. Допустим даже, что сейчас всё развалилось до такой степени, что никто ничего не замечает... Но этого мало. Спутник, насколько я понимаю, считался военным. Их системы безопасности я примерно знаю. Ни у какого полковника нет и не может быть кодов подтверждения. А без них всё это бесполезно. Спутник выйдет на связь. Закачают в него программу. Он её примет, конечно. И потребует коды. А без них компьютер ничего выполнять не будет. Так что весь ваш заговор – чушь собачья. Налей мне ещё чая.

- Не знаю... Наверное, они как-нибудь об этом подумали, - немного растерялась Яна. – Наверное, коды  Роберт достал. По своим каналам. Он шестерит у какой-то большой шишки.

- Ты не поняла. Никакая шишка из новых до этого конверта не доберётся. Потому что он лежит в той самой комнате, где находятся другие такие конверты. С кодами оборонных систем. Если кто-нибудь из посторонних получит доступ к этим бумажкам, на следующий день можно будет принимать на Красной Площади парад войск НАТО. А вот этого они всё-таки боятся. Западникам может и надоесть возиться с русскими обезьянами. Посадят в Кремль толкового американского лейтенанта – и все дела. Так что кода ни у кого нет. И не морочь себе голову.

- Погоди-погоди... – Яна сморщила нос. – Ты хочешь сказать, что ребята не знали про код? Чушь какая-то. Да и Шацкий – он же не идиот. Он же такие вещи как бы должен...

- Знали, конечно, - вздохнула Марковна. – Они думают, что он у них есть. Кто-то им его дал. Или продал.

- Тётя Оля, не крути. Ты же говорила, что код достать нельзя?

- Настоящий – нельзя. А конверт с какой-нибудь чушью, правдоподобно выглядящий... легко. Тут есть два варианта. Либо они давно в разработке. Тогда конверт им дал кто-то из конторы. Феесбешники, наверное. Тогда вас всех возьмут, когда вы попытаетесь выйти на связь со спутником. Только зачем? Может, им нужен открытый процесс? Военный спутник, то-сё, угроза нацбезопасности... если вбросить это в прессу, то можно провернуть всякие дела... – тётя Оля задумчиво уставилась в потолок.

- А второй вариант? – невежливо перебила её размышления Яна.

Ольга Марковна с неудовольствием посмотрела на неё.

- Ну, значит, кто-нибудь продал вам херню. Просто чтобы навариться.

- У Геры денег совсем нет, - пожала плечами Яна.

- Зато Роберт крутится при этом хмырьке из новых, - возразила Ольга Марковна. – Может, там кто-то подсуетился... Лучше давай подумаем, что делать тебе. Ты взрослая девочка, так? Тогда должна понимать, что ребят возьмут в любом случае. Желательно, чтобы к тому моменту тебя в России уже не было... Сейчас попробуем что-нибудь сочинить... У тебя есть финяри?

- Только рубли, - Яна полезла за кошелёчком.

- Сиди уж. Тебя придётся вывозить, детка. Это дорого. Очень дорого.

- У меня квартира есть, - пискнула Яна.

К изумлению девушки, старуха спокойно кивнула, принимая к сведению.

- Этого хватит, - добавила она. – Бумаги подпишешь. Я тебе счёт организую. Не боись, не обманет тебя тётя Оля, - старуха улыбнулась, показав железные зубы.

 

Российская Федерация, Подмосковье.

Объект выглядел непрезентабельно: асфальтовый крест центра, обшарпанные зелёные бараки налево, здание магазина направо. Между ними тянул руку с полуразрушенного бетонного постамента гипсовый Ленин. Дальше расстилалось унылое поле с пожухлой осенней травой. Вдали можно было различить забор с колючкой и вышки.

На обочине лежала и врастала в землю огромная лысая покрышка от какого-то непонятного средства передвижения. Полковник сел на неё, вытащил пачку «LM», и попробовал закурить. Зажигалка едва выкашливала из себя жалкую синюю шапочку огня, которую тут же задувал слабенький, но противный сырой ветерок.

- Как же тут сифонит, - цедил сквозь зубы Геннадий Михайлович, пытаясь повернуться к ветру спиной. Бесполезно: ветер, казалось, дул со всех сторон сразу. Хитрые манипуляции ладонью тоже не помогали.

Некурящий Герман чувствовал себя неважнецки. Ему не нравился объект, не нравились бараки, не нравились вышки с маленькими солдатиками внутри. Ему не нравилось, что они торчат здесь, на виду. Что у него в кармане вместо законного документа, удостоверяющего его право здесь находиться – какая-то филькина грамота, сварганенная Геннадием Михайловичем в суете и спешке. Роберт, напротив, выглядел пристойно. Впрочем, он всегда выглядел пристойно: служба научила его держать лицо при любых обстоятельствах. Герман вспомнил, как Роб рассказывал ему про добровольно-принудительные пьянки у Миниха, с которых хозяин отваливал спатеньки, а Роберт садился за документы. Наутро, однако, надо было держаться бодро и прикрывать собой мучающегося с бодуна хозяина. Кроме того, Арутюнян (по мнению Геры) слишком уж привык к своему статусу важной шишки с кремлёвским удостоверением в кармане. Герман был слеплен из другого теста, и прекрасно понимал, что их всех могут взять в любой момент. Да, вот именно: взять. Очень выразительное словцо. Взять, отвести в какой-нибудь подвал, и учинить допрос с пристрастием. Или просто пристрелить. Сейчас это просто делается. Он тоскливо озирался по сторонам, пытаясь отвлечься от тоскливых мыслей.

Геннадий Михайлович Шацкий, полковник ВВС, «афганец», Герой Советского Союза, беспорочный службист, ничего не боялся, но чувствовал себя не вполне на месте. Он готовился совершить первое в жизни должностное преступление, и это ему решительно не нравилось. Но, в отличие от молодых, он понимал, что любое дело следует делать чётко и аккуратно, вникая в детали. Службу полковник знал как себя самого, поэтому измыслить способ провести двух штатских на сверхсекретный объект отыскался на удивление быстро. Некогда «ракетный маршал» Сергеев подмахнул не глядя одну бумажку, фактически разрешающую сотрудничать с некоторыми негосударственными организациями, в том числе и привлекать специалистов со стороны. Полковник хорошо помнил содержание этой бумажки - потому что не раз, коротая время за поллитрой в компании друзей-однополчан, орал, наливаясь дурной кровью, что знает способ легально провести полбатальона натовских инструкторов в один из главных центров РВСН… Теперь, однако, это прискорбное обстоятельство оказалось полезным.

Машина подъехала минут через десять. За рулём сидел худосочный солдатик в неуставной голубой рубашке. Шацкий занял переднее сиденье, Герман притулился сзади, не зная, куда девать ноги: на полу лежали какие-то неудобные железяки, глухо позвякивавшие, когда машина подпрыгивала на колдобинах.

Центр оказался низеньким одноэтажным домиком зелёного цвета. Герман почему-то ожидал, что над крышей будут вращаться какие-нибудь антенны, но ничего подобного там не было. Проходная тоже не вызывала уважения – деревянный стол, да скучающий солдатик у входа. Полковник предъявил свои   бумажки (Герман облился холодным потом, пока солдатик – небрежно, но умело – просматривал бумагу). Потом пришлось показывать паспорта.

Документы Арутюняна не вызвали особенного интереса. С паспортом Германа старого образца солдатик завозился.

- Герман Оттович, значит, - бормотал он, заполняя шнурованную тетрадь в линеечку, - Эн-гель-гарт. – Он внимательно посмотрел на замершего Геру. – Национальность – немец. Это правильно раньше в паспорт национальность писали. А теперь не поймёшь, кто русский, а кто… ну вот про вас я бы не догадался.

- Немец он, - усмехнулся полковник. – Остзее. Зато он настоящий русский патриот. Таких сейчас мало. Пойдём, Гера.

Солдат снова уткнулся носом в бумажки.

Геннадий Михайлович, не оборачиваясь, прошествовал по короткому коридору к двустворчатой железной двери. Через пару секунд загудел мотор, и створки, тихо скребя железом по желобам, отодвинулись в стороны.

За дверью оказалась кабина лифта с длинным рядом одинаковых блестящих кнопок без номеров, похожих на надраенные пуговицы.

Роберт вошёл в кабину, не теряя достоинства. Герман протиснулся между ними, с трудом подавляя желание спрятаться за спину полковника.

Двери лязгнули, закрываясь. Лифт поехал вниз.

 

Российская Федерация, Москва.

Всё это было похоже на дешёвый детектив – из тех, которые пожилые тётеньки читают в метро.

Сначала полноватый седой мужик, вызвоненный тётей Олей непонятно откуда, отвёз Яну на старой «Волге» в Москву, в центр. Потом они пробирались дворами. Яна случайно наступила на собачью какашку и еле-еле отскребла гадость о металлический уголок ограды – пока мужик звонил куда-то по красивому спутниковому телефону.

Дальше была железная дверь с табличкой «Частное охранное предприятие «Виконт-А», отдел пропусков», длинная стойка со скучающим блондинистым дежурным, надпись «Комната оружия», холодные перила, и наконец - полуподвальная комната с двумя компьютерами, стареньким хьюлетт-паккардовским принтером и новеньким блестящим шредером. Шредер тихо гудел, готовясь в любой момент перемолоть стальными зубами любую доставшуюся ему бумажку.

Сначала в шредер угодил Янин паспорт. Взамен ей дали очень похожий, только чуть поновее. У девушки вертелся на языке вопрос, зачем это понадобилось, но она вовремя вспомнила, что Марковна рассказывала ей о магнитных полосках в российских паспортах. Фотография тоже была странной: вроде бы и янина, но совсем непохожая на ту, которая была в старом паспорте. Этот трюк девушка тоже знала: Марковна как-то рассказывала о том, что при проверках обычно сверяют паспорт с разосланной фоткой, а потом уже смотрят на лицо.

Потом ей дали синий загранпаспорт, тоже с новой мордаськой. Вручили портмоне. В отделении с прозрачным кармашком была всунута фотография (Яна, какой-то незнакомый мужик, незнакомая старая женщина с ведром - всё это на фоне бревенчатой стены). В другом кармашке лежало восемьсот баксов мелкими, кредитная карточка Visa Gold и авиабилеты. Отдельно выдали пакет с какими-то специальными документами и объяснили, что в нём. Яна запомнила только слово "мультивиза".

Потом ей совали какие-то бумаги, на которых галочкой было помечено место, где подписываться. Яна ставила и ставила подписи, пока бумажки не кончились.

Зачем ей вдруг понадобилось домой, она и сама толком не понимала. Тем не менее, она устроила две истерики – сначала седому, а потом по телефону Марковне. Марковна выругала её по-чешски, но заехать разрешила.

Мужик довёз её до места, но выходить из машины не разрешил. Отобрал у неё ключи от двери и пошёл проверять квартиру. Через десять минут вернулся, молча кивнул. Яна шмыгнула носом и побежала к себе.

Лифт не работал, на шестой этаж пришлось переться пешкодралом. Яна некстати вспомнила, как однажды ей пришлось проделать этот путь с Германом: у того были проблемы с сердцем, так что на каждой лестничной площадке приходилось стоять минут пять, ожидая, пока её любовник не справится с одышкой. В постели у него имелись те же проблемы, поэтому он всё делал нежно и неторопливо. Девушке это безумно нравилось, пока она случайно не узнала причину. Кажется, с тех самых пор объятия Геры стали для неё пресными.

Н-да. Из-за такой вот ерунды.

Дома было всё как обычно. Яна стояла посреди комнаты и пыталась хоть что-то почувствовать: в конце концов, неизвестно, вернётся ли она сюда когда-нибудь, скорее всего нет, надо же это как-то пережить. Но внятного переживания не получалось. Вещи упорно не хотели прощаться.

Якуба в горшке. Два пустых футляра из-под дорогих ручек. Часы-калькулятор, отстающие на сорок минут. Позапрошлагодний перекидной календарь ОАО «Благовещенский арматурный завод», некогда презентованный ей Яковлевым на восьмое марта. Студенческий билет, подложенный под ножку стола. Бумажка, сорванная с какой-то дорогой тряпки, да так и оставшаяся. Два носовых платка, студийные наушники, покрытый пылью томик Розанова «Обонятельное и осязательное отношение евреев к крови». Пачка патриотических газет – их ей носил национально озабоченный Гера. Брошюра «Вымирание русского народа», и там же заляпанный шоколадом корешок сборника «Этнические проблемы в современной России». Компакт-диск с курехинской «Оперой богатых». Пакет, набитый обёртками от кассет. Вертушка с засохшими гелевыми ручками и ластиками, украшенная длинной висучей цепью из скрепок. Сверху - сувенирный швейцарский нож, подаренный Герой вместо букета: они тогда только начинали встречаться, Гера церемонно дарил ей розы на длинных стебельках, однажды он забыл купить цветы, и она сочла нужным рассердиться...

Ах да, вот что. Пистолет. Его, наверное, нельзя здесь оставлять.

Она с трудом вспомнила, куда именно она его засунула. Пистолетик оставил ей бывший муж – возможно, не без задних мыслей. Задние мысли у неё бывали, особенно когда начались проблемы с этим самым. Так что она прятала пятизарядную дамскую безделицу от греха подальше. В конце концов, она извлекла его из коробки со старыми зимними сапогами, перемазавшись в пыли. Подумав немного, положила железяку в сумочку. Наверное, ствол надо будет отдать тому седому мужику: он его как-нибудь пристроит. Или просто выкинуть по дороге.

Надо бы принять душ.

Нет, неохота.

Вместо душа Яна пошла в туалет. Скептически посмотрела на унитаз с пожелтевшим донцем, в котором плавали раскисшие окурки. Начала было расстёгивать джинсы, потом передумала. Опустила крышку. Села верхом. Закурила.

Обманывать себя дальше было уже бессмысленно.

Она скептически посмотрела на вздувшиеся вены на левой руке. Эрекция сосудов, мать их так.

Ей хотелось. Нет, даже не так – ей было надо. Этого самого, ага, этого самого.

 

Соединённые Штаты Америки, Мемфис.

Аксель Гомес, .’. 30° (Рыцарь Кадош), брат Высокого Послушания Истинной Досточтимой Ложи «Эль-Ал», с отвращением рассматривал убранство нового Храма. Дух постмодерна проник и сюда, в средоточие Традиции. Колонны Йахин и Боаз из литого стекла выглядели нелепо. Гомес, конечно, понимал, что аллюзии на уничтоженные здания ВТЦ в современной храмовой архитектуре почти неизбежны - но всё же необходима мера. Алтарь и места Смотрителей нагло поблескивали белым металлом. И даже Дикий и Отёсанный Камни у основания алтаря выглядели как-то подозрительно.

Единственным достойным внимания предметом был трон Мастера – да и тот, насколько было известно Гомесу, был доставлен откуда-то из Саудовской Аравии, где ещё умели делать такие вещи.

Было раннее утро. Работы ещё не начинались, а Ночное Собрание уже разошлось. То, что его вызвали именно к утру, сразу после часа смешения светов, казалось многообещающим намёком: близится время, когда он снимет белый запон Послушания и наденет красный запон Служения... Впрочем, это могло и ничего не значить. Гомес знал, что Внутренний Круг не скупится на намёки и расплывчатые обещания, но отнюдь не считает себя хоть сколько-нибудь обязанным их исполнять.

Верховный уловил его взгляд.

- Твоя ошибка в том, что ты продолжаешь делить мир на две части – нашу и профанную. И даже признавая, что первая выше второй, ты допускаешь про себя, что вторая может как-то повлиять на первую. На самом деле профанного просто не существует. Его нет. Небытие никак не может повлиять на бытие. И уж тем более, мирская мода не может повлиять на Традицию. Или – задумайся над этим – это не мода, а часть Традиции, которую мы отпускаем от себя только для того, чтобы она, как собака, приносила нужное нам...

Гомес подождал, пока Верховный выговорится. В последнее время Руководитель Работ стал много болтать.

- Ты подумал, что мы подвластны времени века сего. Но когда мы говорим, что времена меняются, - продолжал Верховный, - мы не имеем в виду так называемое физическое, или профанное время. Профанное время идёт для тех, для кого ничего не меняется и не может измениться, ибо они ничто, а ничто не подвержено изменениям – во всяком случае, таким, на которые стоит обращать внимание. Но времена преходят, когда сменяются эоны... Человечество слишком близко подошло к шарниру времени. Что там делается? – вопрос был задан, как всегда, неожиданно.

- Ничего особенного. Я контролирую ситуацию.

- Вот как? – Верховный поднял бровь.

- Ко мне приходил человек из ЦРУ, - с неудовольствием признал Гомес. - Они кое-что разнюхали.

- Это твоя ошибка, - ответил Верховный. – Ты не должен вызывать подозрений. Если к тебе пришли – значит, ты что-то сделал не так. Впрочем, всё это уже не имеет значения. В этом деле ты подстрахован.

Гомес расслабился. Подстраховка означала, что Досточтимая Ложа сама ведёт дело и несёт за него полную ответственность.

- Осталось последнее и главное, - Верховный сделал жест по направлению к алтарю. - Подойди и возьми.

На алтаре лежал запечатанный конверт с русскими буквами, и листок пергамента. Пергамент казался старым – а значит, и был старым: Ложа не признавала подделок.

Присмотревшись, Гомес понял, что это гороскоп.

- В конверте, - голос Верховного стал жёстким, - код подтверждения. Он обошёлся нам очень, очень дорого. Пришлось дать кое-кому из русских Высокие Градусы.

Гомес замер. Досточтимая Ложа крайне редко расплачивалась таким способом.

- Теперь будь внимателен. Импульс должен быть послан сегодня. Спутник пройдёт над Москвой в благоприятное для нас время. Твой человек должен быть на месте и контролировать тех двоих.

- Он на месте, Мастер, - ответил Гомес. – Он ждёт. Я передам ему код. Как только выйду отсюда.

- Интернет – хорошая вещь, - усмехнулся Верховный. – Ты вовремя этим занялся. Но будь осторожен... Теперь посмотри гороскоп, и обрати внимание на асцедент.

Гомес благоговейно прикоснулся к старому пергаменту.

- Это то, о чём я думаю? - на всякий случай спросил он.

- Да. Это гороскоп Царя Мира, во имя которого ведутся работы Посвящённых... Ещё раз: крайне важен асцедент.

- Четыре минуты? – спросил Гомес. – У нас есть четыре минуты?

- Минута, не больше. Чем точнее мы попадём в указанный момент, тем большей будет сила Царя. Так или иначе, эон Рыб закончен. Наступает эон Водолея, истинное имя которого тебе станет ведомо очень скоро... – Гомес затрепетал: это уже было явное, недвусмысленное обещание: наконец-то он войдёт в Истинный Свет не спиной, а лицом.

– Истинно и верно, - Верховный, известный миру как профессор Райдер, позволил себе чуть приподнять уголки рта, - ты будешь возведён к Служению и наденешь красный запон. Если всё произойдёт так, как должно. Ошибки не может быть. Солнце Мира уже встаёт – и тебе суждено быть его восприемником. Более того, ты сразу получишь Третий Градус Служения...

Гомес неуклюже пал на колени и поцеловал край одежд Верховного.

 

Российская Федерация, Подмосковье.

Спутник и в самом деле напоминал булаву: металлическая полусфера с конусами, несколько напоминавшими шипы. Во всяком случае, так он выглядел на экране компьютера. Роберт знал, что вершины конусов являются узлами так называемой «вероятностной решётки Княжина». От их положения зависела синхронизация фазового зеркала, отражающего поток Силы.

Сама процедура настройки оказалась довольно муторной. Сначала Геннадий Михайлович отдал колоду перфокарт какому-то пареньку – со словами «отнеси на вводилку, пусть прокачают на третий и ко мне». Парень ушёл, потом вернулся со словами, что «вводилка сбоит, а которая в зале, там очередь, как всегда». Полковник побагровел и пошёл выяснять ситуацию, взяв с собой Германа. Вернулся он минут через десять, почему-то один, усадил Германа за компьютер и велел «тыкнуть вон в ту иконку». Ничего не заработало, и Шацкий опять пошёл куда-то что-то выяснять. От всех этих сбоев и неполадок ощущение опасности как-то притупилось, так что Арутюнян даже позволил себе полазить по внутренностям компа. На диске не оказалось ничего интересного, кроме старой «Lines». Он набрал почти тысячу очков, когда Геннадий Михайлович не появился в третий раз, и снова потребовал потеребить иконку. На этот раз всё прошло нормально. Ещё через несколько минут напряжённой, но несложной работы машина, наконец, обрадовала: «Резонанс с вероятностной плоскостью планеты 98% - фазовая достаточность 33.5 медианной средней».

Расчётное время оказалось небольшим: где-то часа четыре туда-сюда. К этому моменту спутник должен был получить код подтверждения – и, в случае совпадения, накрыть потоком кусочек земной поверхности. Ресурс зеркала был, правда, невелик – секунд пять-шесть в лучшем случае. После этого отражённое эхо минус-вероятностного импульса ломало настройку зеркала. Но на Москву должно было хватить. На всякий случай Роберт проверил направление резонансного эха: получалось, что небольшая часть импульса распространялась параллельно генеральному вектору плоскости системы, чтобы коллапсировать где-то в Тюмени, приблизительно в районе Тобольска. Это, впрочем, уже ни на что не влияло.

Шацкий всё время суетился: звонил куда-то по двум разным телефонам, отдавал распоряжения, в общем – работал. Потом он бросил Роберту «посиди тут, я сейчас», и пропал надолго.

Вернулся Гера, спросил – «когда». Роберт ответил. Гера посмотрел на часы, что-то пробурчал под нос, и побежал искать полковника.

Вокруг сновали люди: кто-то нёс кипу распечаток, кто-то пытался достать из-под монитора папку с синими тряпочными тесёмками. На Арутюняна никто не обращал внимания, и через некоторое время он почувствовал себя почти сносно. Единственное, что ему по-настоящему не нравилось – так это тусклые неоновые трубки под потолком, светившие как гнилушки на болоте.

Неожиданно ему приспичило отлить. Спрашивать, где тут сортир, Роберт поостерёгся: на таких вещах посторонние ловятся моментально. Мочевой пузырь, однако, настаивал на своём. После непродолжительной борьбы с естеством Арутюнян отправился на экскурсию по объекту. Длинный зелёный коридор с рядом закрытых дверей не внушал оптимизма. Зная по учрежденческому опыту, что нужная ему дверь располагается, скорее всего, в самом конце, он отправился сначала направо. Заметил пост дежурного, решил, что туда лучше не соваться, и пошёл обратно.

Другой конец коридора оказался глухим и тёмным – видимо, были какие-то проблемы с проводкой. Здесь как-то особенно чувствовалась тяжесть подземелья.

Он дошёл до полуразрушенной кирпичной лесенки, из-под которой ощутимо воняло ссаками. Осторожно спустился, едва касаясь стены – Роберт терпеть не мог сырость. Нащупал выключатель, пощёлкал им – тот не работал. Потом под руку подвернулся какой-то провод. Держась за него, он сделал ещё несколько шагов, и чуть не упал: очередной ступеньки не было.

Роберт тяжело вздохнул. Встал на последней ступеньке, расстегнул ширинку и помочился в темноту. Глубоко внизу что-то забулькало. «Как русский мужик в подъезде» - подумал Арутюнян и тут же почувствовал привычный укол совести: это была плохая мысль, неуважительная по отношению к русскому народу. Народу, к которому Роберт принадлежал приблизительно на одну четвёртую. Впрочем, с принадлежностью к другим нациям у него тоже были проблемы: даже отец-бакинец, которому Арутюнян был обязан фамилией и профилем, был наполовину азербайджанцем, о чём очень не любил вспоминать.

Он вернулся в комнату, и очень кстати наткнулся на полковника.

- Где тебя носит? – Шацкий был настолько зол, что даже перешёл на «ты». – Я тут чёрти что творю, в другое время меня бы под трибунал за такое, а вас тут нет обоих. Заговорщики хреновы.

- А где Герман? – поинтересовался Арутюнян.

- Отправил я его, - полковник вздохнул, - что-то ему в Москве срочно нужно... Давай сюда. Следи за траекториями, иначе проедем мимо кассы.

Арутюнян молча сел за компьютер и запустил расчёт траекторий.

 

Российская Федерация, Москва.

От седого мужика ей удалось оторваться влёгкую – Яна попросту послала его за сигаретами, а пока тот ходил к киоску, перелезла на переднее сиденье и рванула. Такого финта он, похоже, от неё не ждал. Она проехала где-то с километр, потом бросила машину в пустом дворе около детских качелей, и нырнула в метро: так спокойнее.

На старой точке ей поправиться не удалось: похоже, всех разогнали. Зато на новой – там она была всего два раза, и никого не знала – к ней сразу подошёл дилер-азербайджанец, тихо спросил: «Поправиться? Лекарства нужны?» Через десять минут, пообщавшись ещё с двумя такими же молодыми людьми, она зашла в ближайший подъезд, и очень скоро ей было хорошо, даже совсем хорошо.

Потом она вспомнила, что у неё есть авиабилет, и она должна куда-то лететь.

К тому времени в городе уже стало темно и неуютно. До Шереметьево (она помнила, что ей нужно именно в Шереметьево) никто не соглашался меньше, чем за тысячу, а русских денег у неё осталось не так много. В конце концов, молодой хачик на «москвиче» согласился за восемьсот.

По дороге она как-то немножко погрузилась в себя. Хачик этого не замечал – он жизнерадостно трепался на всякие разные темы, в основном про жизнь, и был вполне доволен своим монологом.

- Вот сматры, у мэня брат есть сводный, да? – продолжал хачик какой-то свой монолог. – У брат отэц есть, радной атэц. Он Масква давно жывёт, с рэгистрацыей, с мылицыей проблэм решает, да? Я вот сэйчас адын сэмье памагаю, у брат работы нэт. Вот я тэбя вэзу, работаю, да-а. Мылыция очень мешает. Я панимаю, ани тоже люди, им тоже надо семья кормить. Так ты работай, да-а? А то что такое – ани стоят, а я еду. Ани мэня тармазят, гаварят дэньги давай. Я даю дэньги, ани гаварят – у тэбя рэгистрацыя нэт, паехали с намы, разбираться, да-а. Это бэспрэдэл, я так думаю. У нас всэ так думают. Люди работать в Масква приехали, да? Так ты стой на мэсте и нэ мэшай людям работа, дэла дэлать.

Яна пропускала через себя этот поток живой речи, тихо покачиваясь на переднем сиденье. Она не спала – просто не хотелось открывать глаза. Внутри себя было уютнее, чем снаружи. В конце концов она всё-таки подняла веки, и не пожалела об этом. Грязный салон «москвича» казался невероятно уютным и симпатичным, жиденькие сумерки за лобовым стеклом – хрустальным миром, исполненным волнующих тайн, а рябое лицо водилы – прекрасным. Ей захотелось его поцеловать, но потом, передумав, она поцеловала собственную руку.

Хачик тем временем продолжал:

- Чэтыре дочка есть, куда мне ещё дочка, теперь сын надо! Если не будет сын – какой я мужчина? Я ей сказал – нужен сын. Она мнэ говорит – всё в руке Аллах. А я тэбэ скажу - нэ мусульманин я, нэ верю, какой мне Аллах, мне сын нужен, а нэ Аллах! Я так и сказал – какой Аллах, нэ гавари мне больше этого ничэго. Тогда она говорит – надо сдэлать такой вещь…

У Яны в сумочке затрещал мобильник.

В этот момент Яну вставило – сильненько так.

На сей раз вставлялово пришло как озарение: ей вдруг сразу стало всё ясно. Истина, простая истина заполыхала у неё в голове белым огнём.

Ей пришлось накинуть двести, чтобы хачик повернул назад.

Телефон продолжал звонить, пока аккумулятор не разрядился.

 

Российская Федерация, Москва.

На вокзале было вокзально: в первую же секунду по ногам Германа проехала тележка с пузатыми баулами. Потом больно ткнули в спину чем-то твёрдым. Потом к нему пристал цыганёнок и долго клянчил. Наконец, добравшись до телефонов, Герман выстоял очередь за карточкой, выстоял очередь до синего ящика с трубкой, и начал звонить Яне.

Сначала мобильник Яны не прозванивался. Когда, наконец, соединило – откуда-то издалека поплыли длинные гудки – его стала дёргать за плечо какая-то наглая тётка из очереди, которой вот прям сейчас приспичило позвонить. Сделала она это зря: обычно кроткий Герман, легко уступающий напору, на этот раз был не в том состоянии, чтобы уступать. Он зарычал на неё, как собака, а когда она снова полезла – молча и сильно пихнул рукой в пухлую ватную грудь. Тётка изошла говном, но больше его не трогала. Очередь начала шуметь, но у Германа было такое лицо, что связываться никому не захотелось.

Яна, однако, не отвечала. Потом и гудки кончились. Герман отвалил от трубки (очередь благодарно застонала) и поплёлся в жерло метро.

Времени уже почти совсем не оставалось. Хорошо ещё, Шацкий дал машину: солдатик в голубой рубашке лихо добросил его до электрички. Теперь оставалось только ехать к Яне домой: скорее всего, она спит. Или под этим делом: Герман впервые в жизни подумал о том, что это было бы даже удобно. Под этим делом она становилась очень податливой на ласку, а объясняться сейчас ему совсем не хотелось.

В принципе, Герман понимал, что надо было поговорить на эту тему раньше. Он не сделал этого только потому, что знал: Яна на это не пойдёт. Яна вообще не любила детей, и уж тем более не собиралась обзаводиться своими. Ни сейчас, ни в ближайшем будущем. И уж конечно, она не хотела бы ребёнка от него… Но сейчас Германа это не волновало. Он не мог упустить такой шанс, а другой женщины у него не было.

Трясясь в вагоне, он в который раз пытался определить для себя, любит ли он Яну. Получалось вроде бы, что любит. С другой стороны, его многое в ней смущало. Необязательность, безалаберность, наркотики. Хаотическая натура, польская кровь... – дойдя в своих рассуждениях до этого пункта, Энгельгардт невольно поёжился.

Сам он, разумеется, считал, что национальная принадлежность определяется прежде всего культурой. Когда его называли «немцем» (обычно – с ноткой уважения в голосе), он всегда поправлял – «русский немец». Над кроватью у него висел портрет Екатерины Второй, которую он почитал образцом просвещённого правителя. Тем не менее, подлые вопросы происхождения давали о себе знать. Когда мама, наконец, рассказала ему, что одна из его бабушек была молдаванкой и чуть ли не цыганкой, он ощутил нечто вроде физического отвращения к своей испорченной крови. Ощущение было отвратительное, и он постарался его забыть, но не получилось.  Кстати вспомнилось и про больное сердце: врождённый дефект, который имеет шансы передаться по наследству... Впрочем, пассионарный импульс исправит всё. Сын будет здоровым... он машинально отметил, что думает о предполагаемом ребёнке именно как о сыне. Сын полунемца, полячки и мёртвой звезды. Что ж, не так уж плохо. В  любом случае, он уже будет принадлежать новому народу. Народу, который потрясёт мир. Энгельгардт ещё раз прикинул мощность импульса и мечтательно улыбнулся.

Пересев на красную ветку на «Охотном ряду» (опять пришлось толкаться), он задумался о технической стороне дела. Герман понимал, что уговорить Яну на скорый незапланированный секс будет чертовски сложно. На насилие он не способен: сама мысль об этом вызывала омерзение, не говоря уже о физиологических проблемах. Предложить ей выпить? Она любит хорошее вино, но умеренно, и оно её, кажется, не стимулирует. Неужели всё-таки это самое? Но предложить ей своими руками... Нет, нет, немыслимо. Так ничего и не придумав, он решил положиться на случай. Яна должна лечь с ним. Желательно – сразу. Если понадобится это самое, так и быть - он предложит ей это самое.

На выходе из метро бабка продавала нелепые жёлтые цветы в прозрачных кульках. Герман зачем-то приценился, а потом стало вроде как неудобно не покупать. Купил. Кулёчек с цветами было некуда деть, и, отойдя подальше, Энгельгардт бросил их около переполненной урны.

Потом кстати подвернулась маршрутка. Энгельгардт, не думая, автоматически сел в неё, и только потом сообразил, что лучше бы взять машину. Вылез. Долго ловил бомбилу, наконец поймал. Когда он добрался, наконец, до яниного дома, до импульса оставалось минут десять. Он уже понимал, что безнадёжно опаздывает. Ворвался в подъезд. Нажал кнопку лифта. Потом ещё раз, ещё раз – пока не понял, что лифт не работает.

Герман пробежал четыре пролёта вверх, когда в левой стороне груди взорвалась обжигающая красная боль, и он упал лицом вниз на грязные плитки пола.

 

Российская Федерация, Москва.

Ему совершенно не хотелось умирать. Несмотря на почтенный возраст, он всё ещё любил жизнь: тёмное пиво, старые книги, и – платонически - молодых женщин.

Одна из них стояла перед ним, сжимая обеими руками рукоять маленького пистолета. Иннокентию Игоревичу некстати вспомнилось, что такие пистолетики раньше назывались «дамскими».

Черный глазок дула смотрел ему в лоб.

В каморке остро пахло сбежавшим кофе.

На мониторе проскочило системное сообщение:

JCL EMULATOR> COMPILE

- Убери руки с клавиатуры. Убери руки… пожалуйста, - неожиданно попросила Яна.

Зайцев понял, что она и в самом деле выстрелит. Прямо сейчас. Когда он уберёт руки с клавиатуры.

Или когда не уберёт.

Компьютер сообщил:

complete

*** No Errors ***

«Глупость. Какая же все-таки глупость…» - успел подумать он, когда лицо девушки как-то по особенному перекосилось: Яна изо всех сил жала на спусковой крючок. Наконец, она с ним справилась, железка дёрнулась, грохнула – и тут же что-то загремело и посыпалось у него за спиной. Накатила волна кислой пороховой вони.

Яна рассеянно повертела пистолетик в руках. Понюхала дуло.

- Ты думаешь, он в порядке?

- Наверное, да, - осторожно сказал Зайцев. – Вы маленький монитор разбили.

- Ничего у меня не получается, - Яна всё вертела в руках пистолет. – Ты уже набрал код?

Зайцев поморщился: он терпеть не мог, когда что-нибудь называют неправильно.

- Нет, - сказал он, демонстративно отворачиваясь от компьютера. – Код заложен в программу. Просто подтверждение, что компиляция выполнена успешно.

Компьютер тем временем выдал:

JCL EMULATOR> LINK

- Значит, это всё-таки был ты... Во главе всей затеи.

- Мы вроде бы на «вы», - машинально поправился Иннокентий Игоревич. – И я бы не стал, э-э... преувеличивать свою роль. Я просто ввожу код. Иначе спутник... э-э... не сработает.

- Как же это я тебя проглядела, - Яна явно не слышала, - ну конечно, интернет, то-сё... На кого работаешь? Кто дал код?

- Код предоставили американцы, - спокойно сказал Зайцев. – Я точно не знаю, кто. Один мой бывший аспирант там работает, вот он и предложил... э-э... И, - он слегка напыжился, - я не вижу в этом ничего предосудительного. В наше время все так или иначе работают, э-э... на того, кто платит. У меня больная жена. И я не хочу, чтобы она умерла, потому что у меня нет ста долларов на лекарство.

- Жена, значит... А возрождение русского народа, - Яну несло, - возрождение России... И – пассионарную энергию на Москву. На Москву. На Москву. Япона мама, как же я ничего не понимала... Азеры. Сколько в Москве азеров? Миллион с хвостиком. Татар сколько? Я у Геры читала – миллион. Миллион! Миллион, сука!

- Яна Валерьевна, вы успокойтесь… причём тут какие-то татары?

- Армяшек, армяшек полмиллиона! – в голос завизжала Яна. - Грузины, чечены, вьетнамцы всякие! Таджиков двести тысяч, китайцы ещё какие-то… Даги, ингуши. А теперь задачка на вычитание! Сколько в Москве осталось русских? Русских сколько? Из двенадцати миллионов? Считай, быстро?

- Это всё какая-то ерунда... Зачем это всё? Всё равно русских... э-э... вообще белых... всё-таки большинство, - пожал плечами Зайцев. – Иначе было бы… э-э… на улицах заметно.

На экране выскочило:

сomplete

*** No Errors ***

- А так, ну да, есть такая проблема... н-да, представители Кавказа и Закавказья, так сказать... в основном нелегальные мигранты, об этом теперь много пишут... - Зайцев смотрел на неё участливо и встревоженно. – Яна Валерьевна, у вас зрачки чрезмерно расширены, это нехороший признак. Вы, э-э... в порядке?

- Я-то в порядке, - девушка смотрела куда-то сквозь него, - а теперь скажи вот что. Русские сколько детей имеют в семье? И сколько чёрные? Сравнил? Русские же не плодятся. Не пло-дят-ся. А эти плодятся. Понимаешь?

- Это какие-то демографические проблемы... Какое отношение это имеет к нашим де... – старик осёкся. Яна зло осклабилась.

- Дошло? Так кому же достанется импульс? Тем, кто сейчас, вот конкретно сейчас, зачинает детей. За-чи-на-ет, - перед глазами у неё слегка поплыло, и она пошевелила пальцами в воздухе, пытаясь найти опору. Не нашла. Выпрямилась. Пистолет в руке мешался.

- Зачинает. А мы не того... в гондонах трахаемся... Понятно?

- Ну... вы как-то очень грубо рассуждаете, - замямлил Зайцев, - вам определённо нехорошо...

- Тогда какой же народ мы тут, блядь, собрались возрождать? Чьи детки получат импульс? Похеру, что-ли? Мы разводим чёрный клоповник, и это будет пиздец. Полный пиздец России-матушке. Вот что это такое, - Яна икнула.

Зайцев промолчал.

- Ты можешь убрать спутник с орбиты? Ты вообще можешь что-нибудь сделать? – Яна почесала нос дулом пистолета.

- Нет, - честно ответил Зайцев, снова кладя руки на клавиатуру. – Теперь уже никто ничего не может. Процесс пошёл.

- Господи, какая же всё-таки херня... А сбить? Кто-нибудь может его сбить?

- Разве что американцы. Но у них есть, по-видимому, какие-то специфические интересы, - Иннокентий Игоревич в который раз поймал себя на мысли, что выражается чересчур вычурно: хорошее образование всё-таки иногда мешает жить.

Компьютер напечатал:

JCL EMULATOR> GO

GO.SYSIN DD //

- после чего пронзительно запищал.

- Всё, - вздохнул Иннокентий Игоревич. – Код передан на спутник.

Яна снова подняла пистолетик, и, почти не целясь, выстрелила ещё раз.

 

Российская Федерация, Москва.

В этот вечер Ильяс опять заявился обкуренный. Инга боялась этого больше всего: в таком состоянии Ильяс становился настоящим зверем и обязательно делал ей больно. Однажды он прижёг ей клитор сигаретой. Потом он возил её в больницу, платил какие-то деньги, но всё это было уже потом. В другой раз он нассал на пол в уборной и заставил вылизывать языком – хорошо хоть, быстро опомнился. Чаще всего, однако, он её просто бил, жестоко и умело. Ильяс вообще очень хорошо умел бить.

Конечно, жить с Ильясом было стрёмно. Но Ингу судьба тащила пиздой по кочкам уже не первый год. Пожалуй, с самого девяноста третьего. Она тогда была сопливой провинциалкой, попавшей в кипящий московский котёл, как кур в ощип.

Какое-то время она кантовалась с азерботами, промышлявшими на оптовом рынке. Они были, в общем, неплохими людьми, вполне согласными на нехитрый натуральный обмен: жильё и еда за готовку, уборку, и всяческое употребление по женской части. Инга сначала не имела ничего против – чего-чего, а этого добра у неё было завались, мужиков она любила. Но после того, как кавказские орлы завели обычай использовать её в качестве презента для всяких уважаемых людей, Инга сообразила, что ничем хорошим это не кончится: или чей-нибудь обрезанный клюв подарит ей сифак или гонорею, или накурившаяся компания когда-нибудь очень сильно её поуродует. Так и получилось: в один далеко не прекрасный вечер развеселившиеся азеры разложили Ингу на столе, и, после обычного перепихона, начали тушить ей сигареты о соски и засовывать во влагалище пузырёк из-под шампуня. Инга старалась вести себя тихо, хотя искусала себе губы до крови: было понятно, что, стоит закричать, как они её свяжут, после чего начнут куражиться по-настоящему. Тогда ей, впрочем, подфартило: зазвонил телефон, и всей команде пришлось срочно уматывать – решать какие-то вопросы. Она еле выдернула из себя этот проклятый шампунь.

В тот день азеры не вернулись, на следующий тоже. Инга прикинула обстоятельства, и решила, что надо сваливать, пока не пришли посторонние. Где азеры держат деньги на текущие расхода, она уже знала – слава Богу, времени у неё хватало, а её хозяева большим умом не отличались. В тайничке на кухне лежало десять штук зелёных – мелкой грязью, десятками и пятёрками. Ей повезло: когда она выходила из подъезда, у дома уже стоял «сааб» с тонированными стёклами, из которого как раз вылезал бритоголовый качок славянской наружности. Видимо, вопрос решился не в пользу азерботов.

Через месяц она познакомилась с Володей и Гошей, занимавшихся цветметом. У неё ещё оставались деньги, и она сумела втюхать им себя как дорогую девочку. Некоторое время её возили по кабакам, поили невкусным французским шампанским и кормили всякой дрянью типа лягушачьих ножек в чесночном соусе. Ей долго было непонятно, какого хрена они имеют её одну на двоих, пока пьяный Гоша не объяснил: «Знаешь, бэйби, я просто тащусь, как ты с Володькой трахаешься. У меня колом стоит.» Поразмыслив, она решила специализироваться по этой части, и через некоторое время научилась устраивать из секса настоящий спектакль, так что бедный Гоша однажды обтрухал свои джинсы от Манчини, глядючи, как справно Володя кроет его любимую кралечку. Зато Володя считал гошины вкусы полной фигнёй: верхом правильного мужчинства для него был обычный перепихон, и чтобы его было побольше. Ингу он считал шалавой, и, когда Гоша вроде как склеил ласты (точно не знал никто - тела не нашли), Володя предпочёл сдать поднадоевшую подругу с рук на руки одному специальному старичку. Тот изрядно расширил её интимный кругозор, познакомив её с наручниками, лошадиной плёткой, кожаным лифчиком с шипами внутрь, а также с догом Уланом, специально натасканным на женщин.

После этого она решила завязать и выйти замуж, да не вышло: заарканенный мужичонка хотел детей, а Инга знала про себя, что залёт ей не светит. Это было прописано в её медицинской карте и проверено эмпирическим путём. Пришлось искать других претендентов, менее озабоченных продолжением рода. Инга вспомнила о своём происхождении и попробовала было сунуться к соплеменникам: познакомилась с молодым парнем из «соблюдающих». В принципе, он был ничего. Но когда дело дошло до постели, он потребовал, чтобы она сходила в микву. А заодно сообщил ей, что соблюдающий еврей обязан долбиться только в отведённое природой дупло, а минет и куннилинг запрещены напрочь. Инга разумно решила не маяться дурью и вернуться к прежнему образу жизни.

Некоторое время она жила с одной тёткой, которая заставляла её носить мужские сорочки и засовывать в себя всякие игрушки. Это ей быстро надоело, к тому же тётка была недостаточно обеспечена, чтобы удовлетворять растущие потребности Инги. Она ушла – впервые в жизни по своей инициативе. В дневничке, аккуратно ведомом на всякий случай, Инга вывела фразу – «Кажется, я духовно расту над собой».

Духовный рост над собой обернулся, увы, неприятной паузой в личной и финансовой жизни. Всё стало как-то совсем скучно и грустно, когда появился этот Ильяс.

Вообще-то Инга боялась чеченцев до одури – ещё во времена Гоши и Володи она наслушалась разных рассказок о чичах, да и повидать кой-чего ей тоже случалось. Ильяс был ещё не самым худшим вариантом: по крайней мере, он не жмотился на деньги. Никаких ограничений в сексе у него не было, кроме одного: его женщина должна была принадлежать только ему. Малейшие подозрения в каком-либо интересе к другим мужчинам могли привести к непредсказуемым последствиям, а блядская натура не давала Инге покоя. В последнее время ей стал часто сниться дог Улан.

На этот раз всё шло как обычно. Она сняла с Ильяса обувь, раздела, сделала горячую ванну. Мылся Ильяс исключительно сам, не позволяя дотрагиваться до своего тела. Зато, выйдя из ванной, он трахнул её на полу, и потом ещё раз – на столе в гостиной. Сильно ударил по лицу за невкусный ужин, но бить не стал, а трахнул её ещё раз – на кровати, как положено. Она очень хорошо кончила и ненадолго заснула.

Впоследствии она много раз пыталась вспомнить свой тогдашний сон, и всякий раз вспоминала разное. То ей казалось, что откуда-то сверху протянулась рука и коснулась её лона. То – что внутри неё развернулась какая-то пружина. Иногда – чёрно-золотое сияние, падающее сверху вниз. Но чаще всего вспоминался ветер, один огромный порыв ветра.

Инга проснулась, откуда-то зная, что залетела. Это было совершенно невероятно, но она была в этом уверена на все сто. Она это просто знала.

- Я беременна, - сказала она Ильясу, потягиваясь на пледе. – У нас будет сын, - добавила она всё с той же непонятно откуда взявшейся уверенностью.

Ильяс напрягся. Молча занёс руку, как будто хотел ударить женщину по животу.

Не ударил. Длинно и зло выругался на своём языке. Ушёл в другую комнату.

Инга улыбнулась. Она почему-то была уверена, что больше её никто никогда не ударит.

Её что-то защищало.

Она положила руку на мягкий тёплый животик и снова заснула.

На этот раз сон запомнился очень хорошо. Ей снился огонь, очень много огня. Огонь, выходящий из её живота.

* * *

Христианское богословие. Краткий словарь. Изд. «Водолей-АС», СПб, 2001. С. 34

АНТИХРИСТ. От греч. Antihristos, «противо-Христос». Эсхатологический противник Христа, который явится в конце времён и возглавит борьбу против христианства и христиан, но будет побеждён.

Каноническая версия жизни А. гласит, что А. придёт «во имя своё», обманет и обольстит все народы. Победив в войне трёх царей – египетского, ливийского и эфиопского (согласно одному из позднейших толкований, здесь имеются в виду три человеческие расы) – и распространив славу о своих (мнимых) добродетелях и творимых им чудесах, он захватит мировое господство и воцарится в Иерусалимском храме, к тому времени восстановленном (замысел этого деяния часто приписывается масонам, см. МАСОНСТВО, ХИРАМ, ХРАМ СОЛОМОНОВ). А. будет жестоко преследовать и уничтожать христиан: он сделает, «чтобы убиваем был всякий, кто не будет поклоняться образу зверя». [...] Общий срок царства А. – три года и семь месяцев, но некоторые толкователи понимают эти цифры иносказательно, утверждая, что речь идёт о гораздо большем сроке. В конце концов А. будет побеждён Христом, после чего наступит воскресение мёртвых и Страшный Суд (см.)

Несмотря на мифологические и сказочные черты, А. считается человеком, «родившимся от женщины». Феофан Затворник пишет: «Кто он такой? – Сатана? – Нет, но некий человек, принявший всю его силу.»

Мать А. почти все источники называют иудейкой из колена Данова, и приписывают ей необузданную блудную страсть. Относительно отца имеются разные мнения. Некоторые апокрифы представляют его животным – псом или волком, другие ограничиваются указанием на то, что это будет злодей и разбойник. «Настоящим» отцом А. многие называют непосредственно Сатану (см. также ДЬЯВОЛ).

Местом рождения А. называют Вавилон, или «город, подобный ему». Иногда место рождения А. отождествляется со «страной Рош [Ros]», а сам А. – с предводителем народов Гога и Магога, «князем Мешеха [Moskoh] и Тувала [Tobol]», возглавляющим их рать «от пределов Севера».

Символика А. разнообразна и противоречива. [...] Существует не вполне ясная связь А. с планетой Венера (видимо, основано на отождествлении Сатаны-Денницы с Утренней Звездой). См. также СОЛЯРНАЯ СИМВОЛИКА.

 

вернуться на главную страницу   гостевая бука: оставьте своё веское слово!