Stolica.ru
Реклама в Интернет

МИХАИЛ ХАРИТОНОВ

ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ РЕШЕНИЕ


 

5867 год по традиционному календарю, месяц Кислев. Израиль. Поселение Элей Синай

Достопочтенный ребе Ариэль Лайтман дремал в любимом кресле — старом, продавленном, но привычном. Огромный нос раввина мерно покачивался в воздухе. Тяжёлые очки в золотой оправе подрагивали в такт движению, пуская на занавеску смазанный блик. Из-под раскинувшихся на груди ребе зарослей бороды свистело, взрыкивало, побулькивало.

Роза Вайншток обвела привычным взглядом крохотную комнатёнку, заваленную книгами и коробками из-под пиццы. Отметила про себя, что обои, некогда радовавшие глаз, обтрепались и пожелтели, а паркет рассохся. Надо было бы заняться ремонтом, да, но ребе не любит перемен.

Осторожно ступая, Роза подошла к трюмо. В пыльном зеркале отражался вычурный подсвечник, край письменного стола и половина самой Розы. Н-да, что ни говори, а на седьмом десятке она слегка раздалась — впрочем, не так уж и раздалась, можно сказать совсем чуточку, вот если кто помнит Ривку Шляйм, которая выскочила замуж за Лайтмана, так та в юности была как тростиночка, а в последние годы разъелась — ну прямо корова… нехорошо, конечно, так о подруге детства, это называется лашон гара, злословие… хотя она ведь не говорит, а думает, и тем самым не причиняет вреда… Ну да все мы не молодеем… — привычным движением она смахнула с зеркала пыль.

В зеркале отразился циферблат огромных часов — антикварного изделия невесть какой старины. Они показывали без двадцати восемь.

Роза подумала, что с уборкой она, пожалуй, повременит. Сейчас ей предстояло решить проблему куда более важную, а главное — неотложную.

Проблема состояла вот в чём. Когда Роза только нанималась на работу в дом Лайтмана, тот, помимо всех прочих указаний, строго-настрого запретил себя будить — разве что при какой-нибудь крайней опасности, когда Талмуд прямо требует спасения жизни еврея. Свои указания ребе помнил отлично и никогда их не менял. Но это с одной стороны. А с другой — вчера Лайтман несколько раз повторил, что обязательно должен посмотреть лекцию знаменитого хасидского ребе Копчика, который обещали в четверг по «Ортодокс-TV». Это означало: Роза должна была принять все необходимые меры, дабы высокоучёный ребе ни в коем случае не пропустил важную передачу. Но не будить. Ни в коем случае не будить, разве что начнётся пожар, потоп, погром или ещё какой-нибудь «пейсдетс», как выражался в таких случаях её дедушка по маме.

К счастью, Роза Вайншток не первый год жила на свете, имея на плечах светлую еврейскую голову — и к тому же много лет работая у соблюдающих, где набралась бесценного опыта двойного, тройного и многослойного толкования закона. Чуть поразмыслив, она решила, что будить ребе — то есть специально его тормошить, шуметь или ещё как-то мешать его покою — она, разумеется, не посмеет, но подготовиться к передаче, если ребе вдруг всё-таки проснётся, она просто обязана. Для чего она взяла пульт и стала настраивать телевизор, ища канал «Мир традиции».

Попав на последние новости, она случайно нажала на рычажок громкости.

Через пару секунд в телевизоре что-то громко затрещало.

Ариэль Лайтман разом, пружиной, выпрямился, обалдело хлопая глазами. Очки тут же съехали на кончик носа, норовя упасть.

– Что это? Что это? Шахиды? — засуетился ребе, ловя дужки обеими руками.

– Нет, это праздник в Эйлате, — объяснила Роза, приглушая звук. — Ничего интересного. Кстати, сейчас начнётся «Мир традиции» с рабби Копчиком. Вы очень вовремя проснулись, — добавила она. — Вот даже не понимаю, как это вы всегда успеваете.

– Просто у меня есть чувство времени, — самодовольно заметил ребе, водружая на нос вовремя пойманный оптический прибор. — Когда у еврея нет чувства времени, — он заёрзал в кресле, разгоняя кровь и устраиваясь удобнее, — он может даже забыть о своём…

Роза так и не узнала, о чём таком важном может забыть еврей: сверху раздался грохот.

– Это праздник? — неуверенно спросил ребе.

– Нет, это шахиды, — вздохнула Роза, с неудовольствием наблюдая столбики пыли над покрывалом. Пора бы сделать хорошую влажную уборку — но когда? В последнее время ребе почти совсем не выходит из дому, разве только в синагогу, по праздникам, когда работать нельзя. Нет быть сходить к каким-нибудь хорошим евреям, поговорить, посидеть, она бы как раз убралась. Вроде, — начала было припоминать Роза, — он собирался в среду к Букарским? Хотя нет: с Букарскими ребе уже полгода как рассорился из-за каких-то ужасно важных причин, и теперь они не разговаривают. Или, может, к Залкинду? Но этот сам придёт, чего ребе беспокоиться…

Грохнуло ещё раз, поближе.

В ту же секунду раздался звонок. Телевизор, крякнув, переключился в домофонный режим, и на экране появилась заросшая ржавой волоснёй физиономия Меира Залкинда.

– Ребе дома? — как обычно, спросил Залкинд, не сомневаясь, впрочем, в том, что так оно и есть. — Да впустите же меня, Роза, вы же видите, что это я, а не какой-нибудь подозрительный тип, и поскорее, мне нужно видеть ребе…

Роза, вздохнув, нажала кнопку. Наверху загудела, поднимаясь, бронированная дверь.

Залкинд слетел по лестнице, как ракета. Тощий, длинный, в чёрном пальто и продавленной касторовой шляпе, он ворвался в крохотную прихожую и тут же начал остервенело сдирать с себя пальто, обсыпанное какой-то белой пылью.

- Роза, — бросил он, хлопая руками по грязным штанинам, — я неудачно шёл, мимо старого кафе, опасная зона, но я решил сократить путь, там и грохнуло… Проклятые шахиды! Когда же это кончится, небо смилостивится над нами, и евреи будут жить спокойно, как обещал нам Всевышний?!

Роза развела руками, как бы давая понять, что она на месте Всевышнего непременно навела бы порядок в этом животрепещущем вопросе.

- Таки он здесь? Я должен сказать ему, что он ничего не понимает в Торе! — крикнул Залкинд, и, не дожидаясь ответа, побежал по коридорчику, путаясь в собственных ногах.

У самой двери он, как обычно, споткнулся о коврик, и, как обычно, в последний миг удержал равновесие.

Дверь грохнула, и сразу же из-за неё послышались возбуждённые голоса.

Роза привычно подумала, что Залкинд, наверное, прямо с порога ляпнул какую-нибудь дерзость и расстроил ребе. И почему он, великий Лайтман, которого когда-нибудь признают законоучителем поколения, тратит драгоценное время на какого-то шлимазла, у которого завиральные идеи в голове? Хотя, если честно, в молодости высокоучёный ребе был таким же. И точно так же бегал к ребе Янкелю… Ох уж эти мужчины. Всё бы им спорить.

- Роза, сделай кофе! — донеслось из комнаты. — Мне и молодому человеку!

Роза улыбнулась. Ребе упорно именовал Залкинда «молодым человеком» — отлично зная, насколько подобное обращение его выводит из себя.

Она смолола кофе в ручной мельничке, размышляя, сколько осталось сахара и подавать ли сливки. С одной стороны, ребе сегодня утром кушал зелёный салатик и тосты с огурцом, так что ему можно молочное. Хотя молоко и огурцы в любом случае мешать нежелательно, у ребе слабый желудок, лучше поберечься… С другой стороны, Залкинд — известный вольнодумец, он признаёт только «чистую Тору» и запрета на смешение мясного и молочного не соблюдает. И если он опять что-нибудь скажет на эту тему — а он скажет, непременно скажет, — ребе раскричится, у него поднимется давление, а виновата будет она, Роза. Сколько опасностей!

– Этот Копчик — просто шарлатан! — донеслось до Розы из комнаты ребе. Кричал, разумеется, Залкинд.

Роза невольно прислушалась.

- Вы меня знаете, — орал Залкинд, — я просто плюю на всю эту мишуру, эту паутину, которая затянула простой и ясный смысл Торы! Но кашрут — это краеугольный камень, на котором стоит еврейство! И этот запрет — он не придуман каким-нибудь замшелым талмудистом, это прямой запрет Всевышнего…

- Вы не понимаете, Залкинд, — голос Ариэля Лайтмана был чуть глуше, но Роза прекрасно понимала, что ребе уже на взводе. — Свободная дискуссия является неотъемлемой частью традиции. Даже Ашер должен быть выслушан, пока он не отвергает основ…

- Это и есть отвержение основ! Сам факт обсуждения подобной темы — это оскорбление евреев, это плевок в лицо тысячелетиям нашей истории…

Роза кончила молоть кофейные семена, ссыпала порошок в турку, залила водой, зажгла плиту. Нет, решила она, лучше уж не подавать молочник.

Когда старуха вошла в комнатку с подносом, Залкинд сидел, скрестив ноги, на коврике возле телевизора, всем своим видом — даже рыжим затылком — выражая крайнее негодование. Ребе Лайтман не счёл нужным покидать кресло, но, судя по гневно подрагивающему кончику носа, и он был изрядно рассержен.

Зато на экране телевизора дела обстояли лучше некуда.

Действо происходило в каком-то роскошном конференц-зале: хасидим копчиковского направления не пускали в свои синагоги посторонних, а всю пропаганду вели на внешних площадках. Тактика была эффективной — судя по тому, что зал был заполнен до отказа, многие сидели на лестницах в проходах.

Сам рабби Копчик — огромный, чернобородый, голубоглазый — вещал в древний микрофон величиной с голову младенца:

- …разговор о тайнах традиции, разговор о чаяних и упованиях, составляющих внутреннюю сторону общеизвестных вещей, — доносился из телевизора низкий бас, от которого дребезжал динамик.

Роза Вайншток решила, что не будет большой беды, если она немного задержится: мало ли что понадобится ребе и его гостю. Сидеть в присутствии ребе она себе не позволяла, но почему бы не постоять?

- Сегодня я хотел бы поговорить с вами о кошерности пресловутой свиньи. Вы знаете, что моя точка зрения по этому важнейшему вопросу отличается от той, которую мы, евреи, считаем традиционной и которой придерживаемся уже в течении…

- Сразу — неуважение к Торе, с которого и начинается отступничество, — забормотал Залкинд. — Я об этом тысячу раз говорил, ребе, но вы меня не слушали…

Роза чуть подвинулась — да так неудачно, что с хлипкой книжной полочки упал антикварный том «Путеводителя по миру каббалы» и съездил корешком по сгорбленной спине рыжего нахала. Тот закрыл голову руками и повалился на пол.

- Что? Что случилось? Шахиды? — забеспокоился ребе.

- Нет, просто полку пора прибить покрепче, — вздохнула Роза. — Извините, пожалуйста, у нас тут очень тесно, — несколько суше, чем следовало, сказала она Меиру, который лежал на полу и шептал молитвы.

- Сначала напомним общеизвестное, — вещал тем временем Копчик. — Свинья, хазер, является, в некотором смысле, классическим примером некошерного животного. Интересно отметить, что в Торе такого исключительного выделения именно свиньи в ряду прочих некошерных тварей нет. Она упомянута в Книге Левит и Второзаконии среди запрещённых: у неё раздвоенное копыто, но она не жуёт жвачку. В этом смысле она противоположна, скажем, зайцу, запрещённому по обратной причине — он жуёт жвачку, но не имеет раздвоенных копыт. Тем не менее, именно свинина, а не, скажем, зайчатина, стала символом сил, противостоящих еврейству, и символом кашрута вообще. В частности, поэтому, в отличие от других нечистых животных, которых запрещено только употреблять в пищу, свинью нельзя использовать ни в каком виде, за исключением щетины, по поводу чего до сих пор ведутся споры…

- Во-первых, если уж говорить о символизме, то силы, противостоящие еврейству, символизируются конём, об этом писал Шмулевич… — опять понёс своё Залкинд, пытаясь стряхнуть сор, прилипший к рукаву.

- Молодой человек! Достопочтенный рав Шмулевич говорил это совершенно в ином смысле! — не выдержал Лайтман.

Перебранка продолжалась, впрочем, недолго — как раз подоспела рекламная пауза. Когда физиономия ребе Копчика сменилась изображением аппетитного на вид, и совершенно кошерного гамбургера с овощами из Натании и эйлатским майонезом, Меир, как обычно, бросился в уборную, а ребе, как обычно, прочёл Розе краткое наставление о том, насколько отвратительно и недопустимо перебивать религиозную передачу коммерческими предложениями. Роза, как обычно, прослушала нотацию, отметив про себя, что с каждым годом эта речь получается у ребе всё лучше и лучше. Ещё немного, решила она, и её можно будет записывать для телевизора. Надо будет договориться с ребе, а ребе не любит съёмок. Потом пригласить съёмочную бригаду, это тоже очень сложное дело — телевизионщики такие наглые, и почти ничего не соблюдают, для них, если что, и суббота не суббота — и это тоже нужно как-то урегулировать заранее. Потом, наконец, очень важно, чтобы съёмки велись подходящим телеканалом, тот же «Мир традиции» ребе не одобряет, хотя смотрит постоянно, а вот «Еврейский час» он не смотрит вообще, потому что во всём с ними согласен и там нет ничего интересного… Сколько хлопот, сколько проблем. Ничего, на то Всевышний и дал ей светлую еврейскую голову…

За этими размышлениями Роза Вайншток благополучно пропустила мимо ушей не только окончание речи ребе, но и возобновление передачи.

- В талмудическую эпоху вместо слова «свинья» часто употребляли эвфемизм давар ашер, «другая вещь», то есть нечто настолько непристойное, что даже самое его имя не следует произносить, — разглагольствовал рабби Копчик. — В Талмуде свинью обозначали как… — дальше посыпались цитаты и ссылки, которые старуха, как обычно, проигнорировала: не её ума дело.

Залкинд после посещения отхожего места несколько попритих и почти не высовывался — только один раз, когда рабби Копчик стал цитировать свидетельства о декрете Антиоха Эпифана, принуждающим евреев приносить свинью в жертву, назвал его слова «невежестенными домыслами», но Лайтман даже не отреагировал.

- И тем не менее, — продолжал рабби Копчик, эффектно взмахнув рукой с микрофоном, — в то же самое время в среде каббалистов развивались учения о том, что свинья вовсе не является отвратительной, а свинина чрезвычайно вкусна, и что евреи, отказываясь от свинины, делают это исключительно из послушания Всевышнему. Элиэзар бен Азария специально оговаривался, что еврей должен думать, что свинину он ел бы с удовольствием, и лишь прямой запрет Всевышнего…

- Не думать так, а только говорить в ответ на вопрос несоблюдающего, — придрался Залкинд и минуты три невозбранно ругался с телевизором, так как рабби Лайтман к тому моменту заскучал (Копчик говорил об общеизвестных вещах) и заклевал носом.

Розе пришлось полминуты громко скрипеть половицей и случайно задевать задом спинку кресла раввина, прежде чем тот очнулся.

Как раз в этот момент Копчик приступил к интересному.

- Итак, — он переложил микрофон из правой руки в левую, блеснув дорогими часами на запястье, — мы установили, что учение о кошерности, точнее, некошерности пресловутой свиньи далеко не столь однозначно, как мы его сейчас понимаем. В частности, существует влиятельная традиция, утверждающая, что ограничения, наложенные на нас Всевышним, парадоксальным образом не являются абсолютными. Все позднейшие учителя сходятся на том, что в эпоху Мошаха, после очищения мира, ограничения, налагаемые кашрутом, перестанут действовать…

- Опять предания и сказки вместо чистой Торы! Это невыносимо! — разгорячившийся Залкинд вскочил с места и бросился с кулаками на телевизор.

Роза на сей раз даже не шелохнулась: Меир, конечно, шлимазл, но всё-таки еврей, чтобы портить хорошую вещь. Так и вышло: худосочный кулачок Залкинда остановился в сантиметре от экрана.

Зато ребе всполошился, привстал в кресле и выругал Залкинда за попытку причинить вред его имуществу. Тот непродуманно огрызнулся какой-то цитатой насчёт уничтожения идолов, крайне неудачной — Лайтман разделал его под орех, всего минут за десять. То есть, конечно, не то чтобы разделал — Меира невозможно было заставить признать свою неправоту даже в самом пустяковом вопросе — но, по крайней мере, доказал неприменимость цитаты к данному случаю, что уже само по себе было огромным успехом.

За это время рабби Копчик в телевизоре рассказал много интересного. Роза даже пожалела, что пропустила всё это мимо ушей.

Наконец, друзья успокоились. Лайтман, довольный победой, устроился в кресле. Залкинд, пощипанный, но не побеждённый, снова устроился на коврике.

- Итак, — раввин в телевизоре подошёл к самому торжественному пункту, — сформулируем вековую загадку следующим образом. Свинья некошерна, поедание свиньи отвратительно и запретно. И тем не менее, тяготение евреев к свинине и некое обещание, что в будущем свинья будет каким-то образом дозволена — это часть нашей духовной реальности. На сей счёт существует каббалистическое предание, передающееся устно из поколения в поколение уже много веков. Причём речь не идёт о нарушении Закона — скорее, в самом Законе будет открыто что-то такое, что позволит нам, наконец, вкусить свиного мяса…

В комнате стало очень тихо. Лайтман перестал пыхтеть, а Залкинд — подпрыгивать на месте.

Еврей в телевизоре как будто почувствовал, что овладел вниманием аудитории. Он приосанился, снова переложил микрофон из руки в руку, и возвысил голос:

- Казалось бы, это невозможно! Разумеется, Закон не может быть изменён. Одна часть Закона не может противоречить другой. Ничто в Законе, открытое позднее, не может отменить явно сказанного ранее. Это, повторяю, основы, и всякий, посягающий на них, посягает на Тору.

- Хорошо сказано, — буркнул Лайтман.

К удивлению Розы, Залкинд промолчал.

- Теперь, евреи, прошу задуматься вот о чём. В Пятикнижии и Талмуде нет приложения в виде рисунков животных, их костей и черепов. Талмуд приводит признаки кошерных животных, также требуется непрерывная традиция поедания таковых. Например, в Торе дан список из примерно двадцати птиц, которые запрещены в пищу, остальные кошерны. Но так как утеряна традиция и мы не знаем, каким именно птицам соответствуют приведенные названия — мы едим лишь тех, относительно которых существует непрерывная традиция употребления их в пишу: это утки, куры, гуси, лебеди, перепела, голуби… Так вот, я задам необычный вопрос: является ли то животное, мясо которого запрещает есть Тора и Талмуд — и то животное, которое мы сейчас называем свиньёй, одним и тем же животным?

- Какая чушь! Свинья некошерна в любом случае, так как у неё раздвоенное копыто… — затараторил Залкинд.

- Дайте же мне дослушать, молодой человек! — прогундел ребе.

- Да, это звучит крайне необычно, — продолжал тем временем Копчик. — К тому же вы можете возразить, что свинья, несомненно, обладает раздвоенным копытом, но не жуёт жвачку, и это делает его некошерной. Тогда я задам следующий смелый вопрос — а что мы, собственно, понимаем под раздвоенностью копыта? Общепринятое толкование гласит, что…

Тут долбануло так, что выключился свет во всём доме.

Электричество дали минут через двадцать. У Розы за это время разболелась голова — ребе и Залкинд, не имея иных занятий, всё это время ожесточённо препирались, пытаясь догадаться самостоятельно, что имел в виду Копчик, и почему его теории — чушь собачья. С этим были согласны оба, но обосновывали это по-разному, что приводило обоих в совершеннейшее неистовство.

- Вот она, ваша пресловутая традиция! — кричал Залкинд. — Вот цена отхода от чистой Торы! Вот к чему приводят все эти тайные традиции и бормотания цадиков! Вот чем кончается безрассудное повторение побасёнок дутых авторитетов, мудрецов без мудрости! Всё кончается бесстыдным отрицанием слов самого Всевышнего! Нет, только возвращение к изначальной чистоте Торы спасёт евреев, если их ещё можно спасти!

- Вот она, ваша чистая Тора! — возмущался Лайтман. — Вот к чему приводит забвение традиции и отбрасывание предания! Только на основании непрерывной традиции мы можем правильно понимать указания Всевышнего! Отбросьте традицию — и вы откроете дорогу всеразъедающему скептицизму! Надо же! Уже и свинья для вас не свинья!

- Это для вас свинья не свинья! — орал Залкинд, перекрикивая ребе.

- Кому свинья не свинья, тому и еврей не еврей, и Страна не Страна, и Тора не Тора! — распалялся ребе, не слушая Залкинда.

У Розы разболелась голова от шума. Но делать было нечего: оставалось ждать, пока дадут свет и евреи угомонятся. На последнее, впрочем, шансов было мало: Роза отлично знала, что эти двое способны спорить часами, а то и сутками напролёт.

Когда же, наконец, лампочка под потолком снова загорелась, и телевизор, обиженно загудев, включился, передача уже кончилась. Передавали метеосводку: шахиды, наконец, прошли. Следующий поток ожидался через неделю.

Лайтман и Залкинд всё пропустили мимо ушей — они к тому моменту погрузились в ожесточённый спор об основаниях веры. Залкинд к тому времени успел назвать ребе невеждой, замшелым талмудистом, лжепророком, врагом еврейства, амалеком и хазером. Ребе тоже не отставал, честя молодого наглеца агадическими сравнениями, крайне нелестными. Расцепить их было невозможно.

Вайншток решила, что — раз уж шахиды кончились — не стоит тратить времени даром, и засобиралась в продуктовую лавку: ей звонила Ривка Шляйм, говорила, что завезли свежую говядину.

Лифт поскрипывая, поднял её к поверхности. Старуха подумала, что нужно будет позвонить домовладельцам и поговорить насчёт замены тросов.

Выйдя на улицу, она бросила встревоженный взгляд на бронеколпак, укрывающий дом. Прямо над дверью блестела свежая вмятина — след удара шахида. Зато на дороге не появилось ни единой ямы. Похоже, на сей раз сезонный метеоритный дождь — шахиды обычно начинаются в Кислеве, сразу после леонидов и до езидов — был не особенно обильным.

Прямо посреди дороги в грязной луже валялась свинья.

Это была обычная дикая свинья — длинная, семиногая, покрытая пурпурной щетиной. Она похабно разлеглась в грязи, выставив яйцеклады, чесалась и икала от удовольствия. Судя по оранжевому подпушку, свинья была молодой, свежевылупишиейся. Хитиновая лапа с двумя копытцами подёргивалась в такт икоте.

Старуха поспешно убрала глаза от срамного зрелища. В самом деле, подумала она, ну как можно употреблять в пищу мясо такой отвратительной твари? Как эти гои могли есть свинину и прочую мерзость? Неудивительно, что они вымерли.

Хотя, — вспомнила она рассуждения ребе, — хасиды говорят, гои исчезли по воле Всевышнего в один день, потому что они очень досаждали евреям. Но евреи были неблагодарны, и Всевышний наслал метеориты, чтобы Его народ не забывал о своих грехах, исполнял мицвот и учил Тору.

Роза имела светлую голову и знала, что каббалисты иногда рассказывают чудесные истории, но им не всегда можно верить. К сожалению, подумала она, евреи иной раз склонны себя обманывать.

А всё-таки интересно, куда делись гойские города и страны, про которые написано у мудрецов Талмуда — Азия, Африка, Европа? И почему светлые еврейские головы забыли то, что когда-то умели гои? Бабушка говорила, что её бабушка рассказывала про машины, которые летали по воздуху, в пустоте и даже между звёзд. Почему всего этого нет у евреев? Она как-то спрашивала об этом у ребе Лайтмана, но тот отделался обычной отговоркой — «это не имеет отношения к Торе».

Ребе и впрямь старался никогда не интересоваться вопросами, не имеющими отношения к Торе. Может быть это и правильно: есть столько непознанного в Законе, чтобы заниматься чем-то ещё. Зачем тратить время на пустое?

Стремительно взошла луна, маленькая и красная, как спелая морская капуста. Проковылял мимо огромный перепончатый удод, неся в щупальцах извивающегося ивхемона. «Удода и ивхемона не ешьте» — припомнила Вайншток цитату из Торы, которую любил приводить ребе, рассуждая о том, почему не следует читать некоторые книги.

Свинья перестала чесаться, втянула седьмую ногу в головогрудь, поднялась, отряхнулась, подняла надкрылья и полетела — низко, как и положено свинье. Свисающие копытца чиркали по грязи, во все стороны летели брызги. Роза закрыла голову руками, чтобы грязь не попала на парик.

Надо бы поторопиться: лавка закрывается в одиннадцатом часу, а постная говядина даёт ростки уже через сутки.

 

вернуться на главную страницу   гостевая бука: оставьте своё веское слово!